Юлиус ЭВОЛА о демократии

“Глиняные идолы современной идеологии”


(Из книги: Юлиус ЭВОЛА. Языческий империализм,

Москва, изд-во «АРКТОГЕЯ», 1990)




<…>


Современная «цивилизация» Запада нуждается в кардинальном перевороте, без которого она рано или поздно обречена на гибель. Эта «цивилизация» извратила всякий разумный порядок вещей. Она превратилась в царство количества, материи, денег, машин, в котором нет больше воздуха, свободы, света.


<…>


На место мудрости вступила риторика «философии» и «культуры», мир профессоров, журналистов, спортсменов — схема, программа, лозунг. На ее место вступила сентиментальная, религиозная, гуманистическая скверна и плеяда возбужденных болтунов, которые опьяненно восхваляют «становление» и славословят «практику», потому что боятся молчания и раздумья. Запад больше не знает Государства.


<…>


Европа сейчас — это огромное шарлатанское месиво, сжимающееся и трясущееся от страха, о котором никто не смеет заявить открыто, с деньгами вместо крови, с машинами и фабриками вместо плоти и с газетами вместо мозгов — бесформенное тело, беспокойно бросающееся из стороны в сторону, движущееся под влиянием сомнительных и неизвестных сил, которые превращают в порошок любого, кто осмелится им противостоять или хотя бы попытается уклониться от их воздействия. Все это — плоды столь восхваляемой западной «цивилизации»… И все плотнее смыкается кольцо вокруг тех немногих, которые способны к великому отвращению и великому возвышению.


<…>


Истинная причина вырождения политической идеи на современном Западе состоит в том, что те духовные ценности, которые некогда пронизывали общественный порядок, исчезли, и до сих пор их место остается незанятым. Все проблемы спустились до уровня хозяйственных, промышленных, чисто милитаристских, управленческих или, в лучшем случае, эмоциональных факторов, причем никто не отдает себе отчета в том, что все это — только материя, необходимая, если угодно, но никогда не достаточная, материя, решительно не способная установить здоровый и разумный, сам себя оправдывающий порядок — подобно тому, как не могут прийти в движение механические силы без участия живого существа.


Неорганичность и поверхностность суть основные признаки современной социальной организации. Она строится начиная не сверху, а снизу, таким образом, что ее закон и порядок, вместо того чтобы иметь оправдание в аристократии, в качественной дифференциации и в духовной иерархии, основываются лишь на случайном сплетении нивелированных интересов, на алчности анонимной, лишенной всех высоких чувств толпы, — вот глобальное заблуждение, на котором основывается вся эта организация.


<…>


… Надо твердо понять, что иерархия никоим образом не может исчерпываться тем уровнем, который сегодня называется «политикой». Более того, эта политика — как хозяйственно-промышленная, административная и в материальном смысле правомочная часть государства — должна быть подчинена ценностям более высокого порядка и служить лишь средством для определенных сверхполитических установок, реально соответствующих дифференцированным формам жизни и интереса, поэтому вся сфера политической жизни должна признавать за вождями истинный и неоспоримый авторитет, не подверженный влиянию всего временного и случайного.


<…>


Различие между имперским и либерально-демократическим идеалом тождественно различию между организацией (в этимологическом смысле этого слова, происходящего от слова «организм», т.е. «живое, цельное и качественное существо») и составной композицией (слово «композиция» этимологически означает искусственное сложение разрозненных элементов в единое целое).


<…>


… Свобода не терпит компромисса — либо ее утверждают, либо нет. Если утверждают, то надо бесстрашно утверждать ее до конца — т.е. как безусловную свободу.


Это вполне поймет тот, кто согласен, что свободным себя может называть только один. Если бы существовало больше свободных существ, то они лишь взаимно ограничивали бы друг друга, — в этом случае внутри каждого из них был бы установлен закон, подчиняющий его действия некой предопределенной гармонии. И несмотря на то, что этот закон был бы внутренним, он от этого, однако, не переставал бы оставаться законом, и, кроме того, при этом существовало бы некое условие, стоящее над областью сознания каждого из индивидуумов, поэтому в данном случае наличествовала бы лишь видимость истинной свободы.


Итак, напрашивается следующая альтернатива: либо умерить свои притязания, фальсифицировать смысл этой высшей ценности и отрицать свободу, настаивая на многих отдельных, атомических свободах, прирученных и механизированных во взаимном самоограничении (либеральная демократия) — либо остаться непреклонными и выступить за идеал существа, в силу своего внутреннего превосходства прекратившего быть одной из многих сил в динамической системе, — которую представляет собой социальная действительность, — реализующегося как установитель законов самой этой действительности в свободе от закона и являющегося законом и авторитетом для всех остальных. Это означает, что свобода только тогда реальна, когда реальна Империя.


<…>


Не идея придает индивидууму ценность и могущество, а, напротив, индивидуум придает идее ценность, могущество и оправданность. Это понимал Вольтер, когда в отношении французского короля он сказал, что некоторые жесты ценны только тем, что именно он их делает.


<…>


… Утверждается, что демократия есть самоуправление народа. Суверенная воля — это воля большинства, находящая свое свободное выражение в выборах и в символе представителя, преклоняющегося перед общественными интересами.


Но если настаивать на «самоуправлении», то нужно проводить различие между теми, кто правит, и теми, кем правят, так как еще нет ни одного государства, в котором воля большинства не концентрировалась бы в отдельных личностях, назначенных для «управления». Эти личности, и это, очевидно, выбираются не случайно: ими становятся те, в ком признаются большие способности и также истинное или мнимое превосходство над остальными, и, следовательно, они рассматриваются не просто как рупор масс, а как люди, содержащие в себе принцип автономии и законодательной инициативы.


Так в лоне самой демократии обнаруживается антидемократический фактор, который она тщетно пытается скрыть через принципы избирательного права и санкций народа. Мы говорим «тщетно», потому что превосходство превосходящих выражается в том, что они могут признавать истинную ценность и даже иерархизировать различные ценности, т.е. устанавливать подчинение одних другим. Только вышеназванный демократический принцип ставит все дело с ног на голову, потому что решение (будь то в выборах или в санкциях) в определении того, что является высшей ценностью, предоставляется массам, т.е. условной совокупности тех, кто менее всего пригоден для такой оценки и чье решение с необходимостью будет ограничиваться ничтожными ценностями повседневной жизни. И поэтому при демократическом режиме можно быть уверенным, что те, кому удастся предложить наилучшие перспективы (пусть даже химерические) в отношении чисто практически полезных сторон государственной деятельности, будут обладать фатальным преимуществом по сравнению со всеми остальными. В этом заблуждении, напоминающем ситуацию, в которой слепые, согласившись быть ведомыми зрячими, настаивают на том, чтобы этих зрячих отбирали бы они сами, следует искать основную причину современной деградации политической действительности до эмпирического, утилитарного и материального уровня.


<…>


… Ограничимся вопросом: каким критерием должны руководствоваться массы при выборе тех, кто в дальнейшем, кроме всего прочего, сможет заботиться и о высших ценностях, хотя бы и на материальной основе?


В действительности демократия существует лишь за счет условной оптимистической предпосылки. Она не отдает себе отчета в абсолютно иррациональном характере массовой психологии. …Массы приводятся в движение не рассудком, а воодушевлением, страстями и внушением. Так, самка последует за тем, кто сумеет больше ее очаровать, пугая или привлекая средствами, в которых в самих по себе нет ни малейшей логики. Так, самка непостоянна и переходит от одного к другому, без всякого соответствия какому-либо разумному закону или прогрессивному ритму. И особенно убеждение в том, что «прогресс» человечества характеризуется не только тем, что с материальной точки зрения вещи становятся лучше или хуже, а тем, что развитие переходит от материального критерия к высшему, сверхматериальному критерию, является глубочайшим западным предрассудком, зародившемся в якобинской идеологии, против которого еще никто не выступал достаточно энергично. На самом деле говорить о самоуправлении масс и о предоставлении им прав выбора и санкций можно было бы лишь в том случае, если бы народ можно было рассматривать как единую интеллигенцию, как отдельное огромное существо, живущее особой, единой, сознательной и разумной жизнью. Но это — лишь оптимистический миф, который не подтверждается ни одним социальным или историческим фактом и который был выдуман родом рабов, не терпящих истинных вождей и придумавших маску для своего гнусного стремления делать все самим, в согласии со своей мятежной волей.


<…>


Возвращаясь к тому, о чем говорилось <выше>, мы за демократическим понятием «народ» снова встречаем не явно выраженную идею «многих» — понимаемую (и в этом состоит отличие) в смысле «многих равных», т.к. в ней вожди определяются не качественным, а количественным образом (большее число голосов, большинство, выборная система). Но количество только тогда может быть критерием, когда признается равенство отдельных людей, которое делает одинаково значимым голос каждого из них.


Именно этот вечный закон равенства и следует опровергнуть в первую очередь. Неравенство людей — это настолько очевидная вещь, что не хочется тратить слова на ее доказательство: для того чтобы понять это, надо лишь раскрыть глаза. Но те из наших противников, которые согласятся с этим, могут поставить, однако, принципиальный вопрос: хорошо, люди не равны, но они могут быть равны. Неравенство несправедливо, и не признавать его, не следовать ему — в этом и состоит ценность и преимущество демократических идеалов.


Однако это — только пустые слова: дело в том, что понятие «многие» логически противоречит понятию «многие равные».


Во-первых, согласно закону Лейбница об идентичности неотличимого, существо, абсолютно идентичное другому, является с ним одним и тем же существом. Кант старался опровергнуть этот закон, указывая на то, что в пространстве, по его мнению, могут находиться две одинаковые, но все же отличающиеся друг от друга вещи: но даже если отбросить абсурдность перенесения в духовную область того, что касается только физического мира, современное представление о пространстве полностью вскрывает заблуждение Канта, так как согласно этому представлению каждая точка имеет различное качество при принятии функции 4-мерного пространственного континуума Минковского. Понятие «многие» уже заключает в себе принципиальное различие: так как «многие равные», абсолютно равные, были бы не многими, а только одним. Желать равенства многих — это чистое противоречие.


Во-вторых, согласно закону достаточного основания, в каждой вещи должно быть основание тому, что она есть именно эта вещь, а никакая другая. Если бы и существовало нечто, абсолютно тождественное чему-нибудь без «достаточного основания», то это нечто было бы в действительности лишь бессмысленным дублем.


Из этих законов вполне последовательно вытекает идея того, что «многие» не только не равны, но и что они должны являться таковыми и что неравенство de facto истинно только потому, что оно является неравенством de jure. Оно существует только потому, что оно необходимо.


Но установление неравенства означает переход от количества к качеству. При этом оно оправдывает возможность и необходимость иерархии и доказывает, что критерий «большинства» бессмысленен и что всякий закон и всякая мораль, основывающиеся на допущении равенства, неестественны и насильственны.


Повторим еще раз, что только вышестоящие должны судить о нижестоящих, а никак не наоборот. Как отличительной чертой заблуждения является непризнание самого себя заблуждением, а отличительной чертой истины — очевидное самообнаружение себя самой как истины и одновременно признание заблуждения заблуждением, так и отличительной чертой того, что является вышестоящим, служит непосредственное, очевидное самообнаружение себя как вышестоящего по отношению к нижестоящему, которое становится нижестоящим именно за счет проявления этого вышестоящего. Вышестоящее не может ни у кого испрашивать санкций или признания, оно должно основываться единственно на прямом превосходстве сознания тех, кто обладает превосходством и кто утверждает свое превосходство вопреки любым доводам.


С этой точки зрения так называемый критерий «пользы» полностью теряет смысл. В первую очередь надо спросить: не что полезно, а для кого или для чего это полезно. К примеру, при демократической системе продолжает существовать некоторое подобие власти — власти, ограниченной установленными рамками, следствием чего является ее подотчетность государственной казне, гражданским и уголовным законам. Такую власть нельзя называть властью, т.к. она существует для принесения пользы большинству. Но кто определяет и оправдывает эту пользу, кто проводит эту знаменитую линию раздела между «легальным» и «нелегальным»? То, что масса не может сделать этого в соответствии с разумным порядком вещей из-за недостаточности и непостоянства своих рациональных, рассудочных возможностей, мы уже показали. И если не удастся перенести центр в сферу качества, то все уничтожится в ужасающей тирании, при которой большинство подавит качественно превосходящее меньшинство и безжалостно вовлечет его в ставший законом передаточный механизм, в детерминизм ничтожной жизни и организованного «общества», как это происходит на современном Западе.


Конечно, и в самом принципе «пользы» гораздо меньше абсолютного, чем обычно думают, даже если взять этот принцип сам в себе. Из-за вышеупомянутого иррационального характера массовой психологии то, что совершает масса, очень редко является правомочно «полезным», и еще реже это происходит в соответствии с автономной волей многих. Намного чаще она лишь подчиняется могуществу и гипнотизирующей силе отдельных личностей, и если последователи таковых составляют большинство, то это является лишь следствием. Обладающие могуществом индивидуумы могут вести массы, туда, куда они хотят, выбрасывая при этом за борт все посредственные, мещанские, точно высчитанные нормы «пользы». История показывает нам это везде: загоревшись воодушевлением одного человека, одного символа, одной идеи, миллионы людей разбивали рамки рассудочной нормальности и жертвовали собой, и сжигали себя, и уничтожали себя.


Демократия знает об этом. И поэтому она постепенно предусмотрительно старается уничтожить во всей Европе вождей, людей способных вдохновить и очаровать массы, и стремится к полному нивелированию, к ограничению всякой автономии, к превращению людей в простых членов предоставленного самому себе хозяйственного механизма. И в последнее время эта игра удается им в устрашающих пропорциях. Большевистская Россия и демократизированная и механизированная Америка представляют собой два символа, два полюса одной и той же опасности.


<…>


… Катастрофой было падение аристократии, исчезновение рыцарства, «национализация» и деградация великих европейских монархий, которые вследствие революций и введения «конституций» — там, где они не были заменены другими формами правления (республикой, федерацией) — превратились в пустой, бессмысленный пережиток, подчиненный так называемой «воле нации». Сопровождающееся парламентаристскими, республиканскими или националистическими формами демократии установление капиталистической олигархии знаменует собой переход власти и авторитета… к торговцам. Вместо могущественного принципа верности и чести появляется новое учение об «общественном договоре». Социальный союз является только утилитарным и экономическим союзом: он является соглашением, выработанным в соответствии с интересами и выгодой отдельных лиц. Таким образом, этот союз с необходимостью от личного переходит к безличному. Деньги становятся при этом главным посредником, и тот, кто сможет завладеть ими и максимально увеличить их количество (капитализм, индустриализм), тот, уже в силу самого этого факта, потенциально получит в свои руки бразды правления. Место аристократии занимает при таком порядке плутократия, а место воинов — банкиры, евреи и промышленники. Торговля со своими процентами, сконцентрированная ранее в гетто, становится славой и высшей точкой последней эпохи. Тайная сила социализма, антииерархии начинает открыто заявлять о своем могуществе.


Кризис мещанского общества, пролетарское восстание против капитализма, манифест «Третьего Интернационала» и последующая постепенная организация масс и групп в чисто коллективное и механизированное существо — в форме новой «культуры труда» — возвещают нам близость … катастрофы, вследствие которой вся власть грозит перейти к … к касте рабов и людей толпы: вместе с соответствующим ограничением всех горизонтов и ценностей уровнем количества и материи.


… Власть теперь более не соответствует авторитету, подчинение — признанию, а ранг — превосходству. Господин носит это имя более не потому, что он — господин, а потому, что он имеет больше денег, даже если в действительности он видит лишь узкие горизонты повседневной жизни, которые полностью детерминированы материальными условиями. И при этом он еще имеет возможность подчинить себе и обезвредить тех, кто обладает несравненно более могущественным духом, нежели он сам: возможность подлого обмана и гнусного порабощения. Могущество и узы зависимости, обезличившись и механизировавшись, превратились в капитал и машины. И это не парадокс: об истинном рабстве стало возможным говорить только сейчас, и говорить о нем — значит говорить о современной хозяйственно-механической иерархии Запада, идущей по пути огрубления, прекрасным примером которого является «свободная» Америка.


<…>


… Если род вождей и не исчез полностью, то это, во всяком случае, произойдет очень скоро. И все устремится в торопливом крещендо к нивелированию материальной и безличной жизни. Так называемые «высшие» или «правящие» классы — это сегодня звучит как ирония: заправилы интернациональных финансовых организаций, а также промышленники и чиновники являются в действительности не более чем вольноотпущенниками, которых господа отправили присматривать за своими слугами и управлять своим хозяйством. И это ярмо надето на гигантскую, слепую, автоматизированную массу рабочих и служащих. Но даже над этим уровнем не веет свободный воздух ни для рабов, ни для вольноотпущенников, надсмотрщиков над рабами -все это не принадлежит никому, и в этом ужасная истина «цивилизации»!


И как суетливый и лихорадочный, насыщенный обязанностями день господина денег и машин внутренне бесконечно более стеснен, зависим и убог, нежели день простого ремесленника — так же дело обстоит и у «высших» классов, которым деньги служат только для того, чтобы их жажда «развлечений», комфорта, удовольствий или дальнейшего накопления денег переросла в патологию и болезнь.


… Спросите у миллионов запертых в бюро и прикованных к машинам людей: «Зачем?»; спросите у них: «Чем все это оправдывается?». И кроме эфемерного стремления подражать «респектабельности» высших классов вы не получите никакого ответа. И если подняться выше и спросить о том же у «заправил экономики», у избирателей, у господ стали, нефти, угля, народов (разве мы не видим, что политические проблемы сегодня ограничиваются одной экономикой?!), золота — снова никакого ответа. Средства к жизни стали сейчас важнее, чем сама жизнь. Да, они превратили жизнь в свое средство. И вот великие сумерки поглотили свет чудесной иллюзии «западной» гордости; сумерки новейшего и чудовищнейшего мифа: мифа о работе во имя самой работы, мифа о работе как о самоцели, как о единственной ценности и всеобщем долге.


Несметное количество людей на отравленной, обезличенной Земле, людей, опустившихся до уровня простого количества — чистого количества!; людей, уравненных в материальной идентичности зависимых частей предоставленного самому себе механизма, который не останавливается и с которым никто ничего не может поделать — такова картина, открывающаяся за хозяйственно-промышленным увлечением, охватившим весь Запад.


И тот, кто ощущает, что это означает конец жизни и начало царствования грубых законов материи, триумф того рока, который особенно страшен тем, что он безличен, тот ощущает также, что осталось только одно лекарство: разбить семитское ярмо денег, преодолеть фетиш социальности и закон взаимной зависимости, возродить аристократические ценности, те ценности качества, дифференциации и героизма, тот смысл метафизической реальности, которым противоречит сегодня все и которые мы, однако, вопреки всему отстаиваем.


И поэтому: только тогда, когда революция понимается как революция против хозяйственной тирании, против такого положения вещей, при котором правит не индивидуум, а груды золота, при котором забота о материальных условиях существования уничтожает само существование; только тогда, когда стремление к хозяйственному равновесию имеет целью создать основу, способствующую освобождению и развитию различных форм жизни — тогда и только тогда мы можем признать за определенными крайними революционными течениями некоторую оправданность и возможность будущего успеха.


Причина отсутствия в современной жизни качественной дифференцации кроется в том обстоятельстве, что для активности, не ведущей непосредственно к практической выгоде и не служащей на благо «обществу», сегодня фактически не осталось места. Хозяйственные предрассудки продолжают нивелирование. Они все уравнивают, так как в деньгах и в хозяйственно-механической иерархии нет и не может быть никакой качественной дифференциации: все здесь находится на одном и том же уровне, все имеет одно и то же качество. И помимо этого уровня, взятого в тотальности всех его возможных модификаций, необходимо, чтобы наличествовали иные уровни, которых, однако, сегодня нет: иные уровни, совершенно независимые и подчиняющие себе хозяйственный уровень, а не наоборот — не так, как это происходит в современном обществе.


… И хладнокровное утверждение идеи радикальной революции против власти золота, капитала, машин, процентов и мифа труда неизбежно должно являться предпосылкой истинной Империи. Отмечая эту линию, которая проходит через все революционные идеологии как признак восстания против современного рабства, мы идем дальше и утверждаем, что она сама страдает тем же недугом: она сама остается лишь на уровне хозяйственных и социальных проблем, она не ставит своей целью освобождение от хозяйственного ига во имя дифференцированных, сверхэкономических и метафизических ценностей, освобождение, при котором избавленные от хозяйственного рабства глубинные силы снова смогли бы выйти на поверхность — напротив, ее целью является лишь «социалистическое» освобождение, т.е. просто улучшенная систематизация тех же хозяйственных проблем, определяющихся чисто материальными и утилитарными потребностями масс. Отсюда недоверие, нетерпимость и скрытая злоба в этих тенденциях по отношению ко всему «духовному» и «интеллектуальному» как к «ненужной роскоши»: вне хозяйственного уровня они не видят и не хотят ничего замечать, с тем же духом плебейской нетерпимости, который уже проявился во времена падения Рима.


<…>


Необходимо прийти в себя: как тот, кто заметив, что он, задыхаясь, бежит в жару, говорит себе: «О? А что, если я пойду медленно?» — и идя медленно: «О? А что, если я остановлюсь?» — и остановившись: «О? А что, если я присяду?» — и присев: «О? А что, если я растянусь на земле, здесь, в тени?» — и, растянувшись на земле, он ощутит бесконечную прохладу и с удивлением вспомнит свой бег, свою прежнюю спешку. Так и усталость современного человека, не знающего ни спокойствия, ни отдыха, ни тишины, постепенно пройдет. Люди должны возвратиться к самим себе, они должны в самих себе искать свою причину, и свою цель, и свою ценность. И тогда они научатся чувствовать себя одинокими, без помощи и без закона, и впоследствии они проснутся для действия абсолютного приказания или абсолютного подчинения. И при этом они, обратив спокойный взгляд внутрь себя, узнают, что никакого «куда?» не существует, что ничего не надо продвигать, не на что надеяться и нечего бояться. И при этом, освободившись от бремени, они снова вздохнут и увидят и в любви, и в ненависти лишь нищету и слабость. И при этом они снова возвысятся как простые, чистые и уже более не человеческие существа.


<…>


_____________________________________________________________________________


Восстание Традиции


Мы призываем, потому что мы должны призывать,

сами мы ни надеемся, ни сомневаемся. То, что есть,

не может быть опровергнуто тем, чего нет.


Книги художника и интеллектуала барона Юлиуса Эволы являются классикой, классикой такого рода, на которую часто ссылаются, часто упоминают, чей статус не подвергается сомнению, но которая всегда вела загадочное, даже маргинальное существование в истории современной Европейской мысли. В случае Эволы одна из причин этого состоит в том, что его философские работы являются, конечно, не всегда легкими для прочтения, а многие читатели, не зная итальянского, вынуждены ждать перевода. Эвола не поддается классификации — ни в случае с его основными темами, а еще меньше в случае определенных духовных или политических позиций. Вопрос о том, насколько слово «политический» вообще может быть применено к Эволе, весьма спорен.


<…>


Наряду с Рене Геноном и Леопольдом Зиглером Юлиус Эвола принадлежит к интеллектуальной школе, которая в двадцатых и тридцатых годах подвергла Эпоху западного Просвещения (говоря исторически, понятую этими мыслителями как агент модернизма) фундаментальному критическому анализу. Трудность подхода Эволы состоит в том, что сравнение Евро-Американского современного общества, с одной стороны, и Средневекового или Индо-арийского феодального общества, с другой, невозможно в пределах универсальной исторической перспективы, они — слишком далеки друг от друга. Основной аргумент книги Rivolto contro il mondo moderno в том, что современный мир в любом случае покончил со всяким историческим самоосознанием, обращая при этом внимание на то, что «Традиционные» сообщества, например греко-римский или ирано-индийский мир, были организованы на основе понимания их собственной принадлежности, причастности к «вечным», неизменным циклам человеческой истории. Древний Мир во время Платона знал все о Вечном Возвращении в историю; наихудший век, Век Железа обязательно сопровождался новым Золотым Веком. Общественное устройство традиционных обществ было иерархичным, поскольку они являлись отражением иерархии космоса, бесконечной действительности: «наверху» Священники, Короли, Рыцари; «внизу» — народ, зависимые люди, крестьяне. Эвола называл это «солнечным порядком». Современный мир положил этому конец и заменил своей собственной концепцией (бес)порядка.


Индивидуализм современных обществ, не опирающихся на Традицию, отвергает неравенства людей и невозможность рационального осмысления Власти и Иерархии. Характеристикой современного Века, который Эвола отождествляет с «Железным Веком», описанным и предсказанным почти во всех предсовременных обществах, является потеря идентичности и рост коллективизма — основные характеристики столь схожих между собой «большевистских» и западных обществ.


<…>


Карл Рихтер

(Журнал «Scorpion», № 17, весна 1995)
_______________________________________

Материалы подготовил к публикации

Антон ПТИЦ, Net-журналист

Новости партнеров

Загрузка...