Гонг восьмой: сборщицы подаяния



От ведущего рубрики. У меня, как и у любого журналиста со стажем, много знакомых, причем не только в сфере масс-медиа. Новая рубрика «Мегаполиса» шокировала многих из них, но, что удивительно, превалировали среди них мои коллеги. Брезгливо морщась, одни допытываются: не противно ли мне общаться с сутенерами, бутлегерами, наркоторговцами и прочей «шушерой»? Другие «проницательно» цедят сквозь зубы: «в новые Гиляровские метишь?»


Отвечаю: не противно, не мечу. Просто жизнь всегда, испокон веку, рано или поздно ставит человека перед выбором: как жить? В понятие «как» в основном входят категории нравственные, сегодня звучащие почти экзотически: честь, совесть, достоинство… Но сегодняшняя действительность поставила многим из нас этот исконный вопрос в более острой форме: как выжить? Причем зачастую единственной альтернативой моральной смерти становится смерть физическая: от того же голода, истощения и болезней. И можно ли судить людей за то, что они цепляются за жизнь всеми доступными им способами? Социальный дарвинизм с безжалостным принципом «выживает сильнейший» возвел на вершины многих из тех, кто способен подниматься наверх по ступенькам из сломанных человеческих судеб. И опасность заключается в том, что этот дарвинизм может вот-вот стать (если уже не стал) государственной политикой.


Многие из них ступают на скользкий путь криминала, унижения и бесчестия не ради своего благополучия, а ради своих близких. А это ли не признак настоящей человечности? Как, например, у участниц очередного боя в стиле «фулл-контакт» за место под солнцем.


ГОНГ ВОСЬМОЙ: Сборщицы подаяния


Жарко пылает очаг во дворе: готовится довольно сытный обед. Под ногами путаются лениво квохчущие курицы. В горном «бабьелетнем» воздухе купают свои сиротливо оголившиеся ветви фруктовые деревья. На фоне жалких дачных хибарок «а-ля шестидесятые» просторный кирпичный дом, возле которого сидим мы, выглядит почти дворцом. Тихо постанывают в погребе бочки с виноградным вином и соленьями, тесно окруженные банками с вареньями — мечтой Мальчиша-Плохиша. Там же — мешки с картошкой, мукой, рисом и макаронами. То ли погреб, то ли база полярников…


Идиллическая картина, не правда ли? Прямо-таки веет от нее этакой «кулацкой», как говорили при Иосифе Грозном, добротностью и несокрушимостью перед любыми социальными пертурбациями и катаклизмами — землица-матушка пропасть не даст… И сама собеседница моя под стать этой картине: вся округлая, мягкая, с добрым морщинистым лицом — Арина Родионовна, да и только. Но вот закавыка: с хозяйкой всей этой благодати я познакомился на ее «рабочем месте» возле одного из базаров южной столицы. «Тетя Сима», так назовем мою собеседницу, собирает там подаяние от добрых людей. Причем не одна, а со своим трехлетним внучонком.


Назвать ее нищенкой после всего увиденного просто невозможно. Так как же тогда — попрошайкой? Язык не поворачивается… Видя мою заминку, тетя Сима сама приходит на помощь:


Как я стала … сборщицей подаяния? От нужды, конечно же. Да ты зубы-то не скаль! Выслушай сначала.


Внешность тети Симы под стать ее древнейшей профессии: она — пожизненный повар. Таким же постоянством отличался и ее муж: со школьной скамьи — за баранкой. Единственная дочь, приличная квартира, машина, холодильник, полный всегда, даже во времена «горбачевской» талонизации всего, что продавалось — предел мечтаний советского мещанина (в положительном смысле этого слова).


Сие благополучие исчезло практически одновременно с гибелью «совкового» имперского «Титаника». Первым распечатал полосу потерь глава семьи: вначале он потерял работу. Затем — здоровье. Остатки семейных сбережений, стремительно «сдувшихся» вместе с советским рублем, ушли на лечение и лекарства. Не помогло. Была продана машина. Не помогло. И вот на продажу выставили последнее — трехкомнатную квартиру. На часть выручки была куплена вот эта дача, где мы и беседуем. А львиная ее доля ушла на лечение. Не помогло. Муж тети Симы потерял последнее и главное — жизнь. До пенсии, на которую он горбатил по трассам всю жизнь, он так и не дожил…


Но, по мнению тети Симы, потерял он ее как нельзя вовремя. Потому как умирал он с более или менее спокойной душой: его смертный одр окружали домочадцы пусть в немногочисленном, но полном составе. После ухода отца взбунтовалась дочь: не желаю, мол, прозябать в «отшибленной» хатенке с печным отоплением и без теплой ванны. И подалась в город на съемную квартиру. Связь с ней оборвалась довольно быстро. Чем и как зарабатывала дочь на хлеб и на крышу, имея за плечами лишь десятилетку и никакой профессии, тетя Сима точно не знала, но догадывалась…


Оставшись одна, тетя Сима, покинувшая свою столовую после болезни мужа, решила вернуться к трудовой деятельности на ниве кулинарии. Первый удар ее настиг сразу же: родная общепитовская точка была давно закрыта. При прохождении медкомиссии для получения санитарной книжки последовал следующий «сюрприз»: рентген обнаружил туберкулез легких в начальной стадии. Среди букета болезней, которыми страдал под конец жизни ее супруг, был и этот социальный недуг…


Тетя Сима была вынуждена лечиться и работать одновременно. Причем трудилась она по своей основной профессии в одной из многочисленных городских «кафешек». Ларчик открывался элементарно: санитарную книжку тетя Сима попросту купила. Так был нанесен первый удар по ее былой «совковой» законопослушности.


Что там греха таить, оно и при советской власти домой по мелочи таскала, холодильник набивала. Да ведь тогда это и воровством-то не считалось: харч-то был государственный, то есть — ничей конкретно…


Что-что, а готовить тетя Сима умеет — автор этих строк убедился в этом лично. И потому без работы она не оставалась: если закрывалась одна забегаловка, в которой сквозь пальцы смотрели на «левую» санкнижку, находилась новая. Да и «фазенда» приносила ощутимую пользу, причем не только в виде продукции натурального хозяйства, но и хрустящими бумажками, полученными от реализации ее излишков.


Очередная беда пришла вместе с холодами: основной контингент дачного кооператива, в котором поселилась семья тети Симы, уходит на «зимнюю спячку» вниз, в город. Лишь малая, причем отнюдь не могучая кучка «горцев» коротает здесь свои дни до прихода весны. А вместе со снегом сюда каждый сезон «выпадает» дополнительный человеческий «осадок» в виде бомжей. И поскольку в нежилых объектах они добывают лишь барахло на продажу, то провиантом запасаются путем налетов на погреба «зимовщиков». Так было и раньше, но тогда рядом с тетей Симой были муж и дочка — хоть какая-то опора. А какой отпор она могла дать стае голодных и грязных мужиков, если даже полицейские рейды бессильны изменить ситуацию? Спасало лишь то, что тетя Сима всегда имела «хлебную» работу.


Так в борьбе с немытыми «гуманоидами» зимой, садово-огородными хлопотами летом, стряпней для забегаловок в перерывах шли ее первые вдовые годы.


Ритм жизни резко засбоил в прошлом году, когда «фазенду» посетила дочь. Визит был кратким до невозможности, после чего у ошалелой Симы на руках остались годовалый внучок да пара пакетов с детским тряпьем. Сама же дочь дематериализовалась так же молниеносно, как и появилась.


Тетя Сима тогда в очередной раз «халтурила» в общепите и первое время пыталась оставлять благоприобретенного отпрыска под опеку соседей, благо дело было летом и дачников было много. Но вскоре от этой идеи пришлось отказаться из-за внука, слабого здоровьем, но весьма крепкого горлом. И потому новоиспеченная бабка решила положиться на милость природы и щедрость своего дачного участка. После продажи излишков урожая были заготовлены на зиму покупные продукты, а Толику была приобретена теплая одежда. Вдобавок на цепь была посажена крупная и крутая нравом овчарка.


Но все принятые меры безопасности оказались бессильными против оголодавших пасынков мегаполиса, поднявшихся под соседние бесхозные крыши. Вначале пропала собака, чьи разделанные останки в виде «ушек да ножек» были обнаружены через несколько дней. Затем ночные тати дерзко взломали погреб во дворе и, не торопясь, перетаскали его содержимое под бессильный вой тети Симы за забаррикадированной снаружи дверью. Еще через несколько дней та же дверь затрещала под мощными ударами топоров и монтировок: прожорливость и «пропойность» бомжей не знали предела. И даже рев мальчонки не помешал им утащить оставшиеся запасы — «гости» оказались такими же безжалостными, как и жизнь по отношению к ним. И в кандидаты в святочные и рождественские рассказы они явно не годятся.


Вот так вот и оказалась впервые тетя Сима на паперти с протянутой рукой и с Толькой на коленях:


— Вначале я пыталась просить подаяния возле церквей. Но так как нам с Толиком обычно подавали больше, чем остальным, то дело всегда заканчивалось скандалом. Там всегда есть те же самые бомжи, которые или пытаются заставить делиться сбором, или изгоняют удачливого конкурента. Иногда дело доходило даже до драки. Пыталась я жаловаться батюшкам, но что они могут сделать: добрыми словами их усовещивать? А изгонять забияк с паперти как-то не по-христиански: они ведь тоже нуждающиеся…


Затем тетя Сима попыталась «дежурить» возле обменных пунктов. Расчет ее был прост: «клиентура» здесь должна быть «пожировее», а конкуренции ноль. Но и тут наступил полный облом: здесь ее изгоняли либо охранники «обменников», либо полиция. Лишь один раз она наткнулась на конкурентку, которую на «объект» рано утром доставляла, а вечером — забирала шикарная иномарка. Сама бабуля никаких мер в отношении тети Симы не предприняла, но зато ее крепыш-«секьюрити» в кожаной куртке применил физическое воздействие, под напором которого она покинула «рыбное» место. Правда, тетя Сима не шибко и горевала:


Новые русские раскрывают свои портмоне для нуждающихся только возле церкви, а не «обменников». Да вот беда: в церкви они бывают гораздо реже, чем возле касс с валютой.


Так вот и стала обретаться тетя Сима с Толей на базарной «тропе»: людей и денег здесь «крутится» больше, чем возле церквей. Спрашиваю, не приходится ли ей вступать в «рыночные отношения» для обеспечения бесперебойности своего бизнеса.


Приходится откупаться, а то как же? Когда менты нагрянут со своими рейдами, то это непременно. Нет-нет, и «базаркомовцам» приходится «отмечаться». Куда и кому идут эти деньги, я не спрашивала. Как говорится, чем меньше знаешь, спокойней спишь.


Летом тетя Сима трудится почти круглосуточно: рано утром и поздним вечером — на дачном участке, а палящим днем — на базаре. Помимо расходов на хлеб насущный, она умудряется откладывать кое-что в банк «на черную зиму». И это не только на возмещение урона после неизбежных набегов бездомных бородачей. И сама тетя Сима и ее внук Толя часто и подолгу болеют — издержки «профессии на свежем воздухе». Потому-то в свои три года мальчуган выглядит гораздо младше, речь у него толком не развита. На его возрастную порывистость уже наложила отпечаток необходимость часами сидеть неподвижно рядом с бабушкой возле базара. Зимой его одного возле топящейся печки не оставишь…


В принципе я уже затарилась на зиму по полной программе. И выходить на промысел зимой особой нужды нет. Тот же хлеб я могу испечь из муки. Но ведь не дадут полежать на печи эти сволочи! Да в придачу к бомжам из деревень подались скупать дачи многодетные семьи. Та еще тоже гоп-компания: тащат все, что плохо лежит. А проклясть их — язык не поворачивается. Я-то вот с одним Толиком маюсь, а они-то как спасаются — ума не приложу…


Тетя Сима отнюдь не стыдится своей новой «профессии». На самобичевание и другие психологические эскапады попросту нет времени. У нее одна цель: Толик, ее трехлетний внук, должен выжить в этом жестоком мире. Вот и вся философия.


Бывает, увидишь кого-нибудь знакомого во время работы, так по первости тошно становилось. Оно и сейчас как-то неприятно, особенно когда проходят старые подружки-товарищи, которые помнят меня по той, нормальной, жизни. Тогда оскомину на душе я вечером спиртом заливаю. Он у меня на базаре дешевый продается… Но запиваться не могу — у меня Толик на шее, его вырастить надо…


Другая сборщица подаяния, баба Вера, намного старше моей первой собеседницы. Ей уже далеко за восемьдесят, и «работает» она нерегулярно. Она попросту иногда выходит на тротуар возле своего дома рядом с проезжей частью и робко обращается к прохожим с просьбой о «помощи на хлеб».


Баба Вера живет совершенно одна в трехкомнатной квартире, не считая… 12 кошек. Именно ради их сытого желудка она выходит за подаянием. В квартиру просто невозможно зайти: кошачьи экскременты воздух явно не озонируют, дух прямо «шибает» в нос. Форточки все наглухо закрыты. После неоднократных жалоб соседей на загаженный подъезд баба Вера попросту задраила все возможные кошачьи выходы на волю.


Старческое слабоумие? Непохоже — под родной крышей речь бабы Веры по-армейски четка и кратка, взгляд суров и непреклонен. Оно и неудивительно: начиная с «ежовых» тридцатых она после юрфака работала следователем, прокурором, а затем и судьей. На вопрос, не довелось ли ей участвовать в репрессиях против невинных людей, баба Вера сухо отвечает, что вела она исключительно уголовные дела.


Обстановка квартиры подтверждает былой высокий социальный статус ее хозяйки: «ампирная» старая мебель, чешское стекло и саксонский фарфор — память о работе в советской оккупационной зоне Германии. У бабы Веры было три мужа, все — военные. Вот детей, правда, Бог не дал. Пенсия у нее довольно высокая, но больше половины уходит на «коммуналку». Остальное, — на себя и кошек. Менять квартиру на меньшую она не намерена: ее питомцам нужно жизненное пространство.


Они чем-то похожи на меня в молодости: такие же умные, красивые и характерные. Нет в них собачьего рабства.


Насчет красоты баба Вера поскромничала: на выцветших от времени фотографиях она выглядит просто бесподобно и восхитительно. Поскромничала она и в другом: энная доля ее пенсии уходит на закуп «Таласа». Примерно бутылка в день. Выдала секрет одна из ее подопечных, пролив «пузырь» под койкой и выкатив его наружу.


Знаете, молодой человек, я ведь, когда не занята кошками, вся нахожусь в прошлом. А в роли машины времени выступает рюмочка «Таласа». И тогда я общаюсь с молодыми, галантными и умными людьми, так непохожими на нынешних безголовых и безвольных субъектов…


Своих любимиц баба Вера кормит исключительно «Вискасом», «Китикэтом» и другими сухими кормами. Удобно — не надо готовить. Сама же она питается в основном китайской лапшой и чаем с хлебом. Но бывает, что за несколько дней деньги на хлеб кончаются. И тогда она выходит на дорогу…


«Пока живу — надеюсь» — такой постулат сформулировал кто-то из древних. Героини этого моего рассказа могут выразить свое жизненное кредо другой фразой: «Пока забочусь о ком-то, — живу. А как — неважно…»

Новости партнеров

Загрузка...