Анатомия таланта, будь оно все проклято

Можно ли восторгаться самоотверженным трудом талантливых людей, зная, что рабы в каменоломнях умирали от физического истощения, жницы на барских полях рожали детей, а продолжительность рабочего дня на промышленных предприятиях для несовершеннолетних составляла шестнадцать часов? Можно ли говорить об одних и не думать о других? Как случилось, что миллиарды людей ушли в культурный слой земли, а единицы олицетворяют их священные устремления? Можно ли успокоиться мыслью о предусмотрительности природы?.. Но и эти единицы не все пробились к блистающим пределам славы, скорбными трудами добившиеся чести возвышения, сложившие к ее подножию целую жизнь, пройденную с неимоверным усилием воли и напряжением ума. Среди избранных — старцы и молодые, полные сил и на последнем издыхании. Природа избирательна: от кого-то она требует самопожертвования, к кому-то снисходительна.


Конфуций больше говорил, чем делал — «Я толкую и объясняю древние книги, а не сочиняю новые»; Сократ, не написавший ни одной страницы, до сих пор Александрийским маяком виден из глубины столетий; Монтень — автор, по сути, единственной книги, как Прево, Свифт, Чаадаев, Грибоедов, Митчелл или сестры Бронте. Ради всемирной известности Равелю стоило написать «Болеро», а Бизе — «Кармен»… Это ж как надо изловчиться, чтобы с единственной попытки угодить в яблочко! Труд творца изнурительный, тягостный, порой невыносимый. Свинцовая усталость валила с ног, угнетала постоянная забота о благосостоянии семьи, опутывала мрачная сеть унижений. Эта глава о гигантской работоспособности талантов, рассказанная языком цифр, — лучшем средстве доказательств, когда речь идет о затраченных мерах физического и умственного потенциала. Сочные пейзажи в феерии «Алые паруса» Грин вырисовывал образными прилагательными и гибкими сравнениями, невероятного обаяния «Болеро» Равель добился всепоглощающим ритмом и рефреном, а «иконного» восприятия «Черного квадрата» Малевич достиг, используя два цвета и почти классические каноны геометрии. У каждого свой способ выражения. Убойность цифр и сухой лаконизм хороши при разговоре о количестве больных современной «чумой», трагических итогах войн и в нашем случае…


Вот немного рубленых фраз для начала: завидная работоспособность выручала Гайдна при выполнении требований неуправляемого князя Эстергази писать музыкальные произведения к следующему дню; необычайное трудолюбие способствовало Шуберту непрерывно и без принуждения вращать колесо вдохновения: «Я сочиняю каждое утро, когда кончаю одну пьесу, берусь за другую»; в дрезденский период Вагнер брался за новую партитуру по окончании предыдущей, не переводя дыхания; Гершвин работал по сумасшедшему: нотные страницы от рояльного станка тут же бросал аранжировщику джазового оркестра. С колес! В пекло!


Творческая плодотворность французского математика Франсуа Виета поразительна — он мог работать по трое суток без сна, как Лейбниц, Бальзак или Реймонд; о Розанове пустили слух, дескать он «пишет в две руки», урывая ночное время себе на грезы; из Шекспира и Дюма молва вылепила многоруких плутов; до тех пор, пока Гоген не бросил маклерскую службу на улице Лаффит в Париже, творчеству он отдавался ночью; Григ не разгибался сутками, даже тогда, когда лишился правого легкого, разрушенного туберкулезом. Арабский философ Аверроэс лишь два раза в жизни брал «отгулы» — в день свадьбы и в день смерти отца — в остальное время трудился как «проклятый»; уже в 28 лет И.Штраус явно переусердствовал, диагноз — «переутомление»; Берлиоз пыхтел как «каторжный»; Вольтер по двадцать часов в сутки — как «заведенный»; Эдгар По не поднимал головы…


От случая к случаю наши герои, пребывая в полном отчаянии, выворачивали душу на изнанку, и от их признаний становилось тошно. В короткой исповеди чувствуется, как за ними колышутся гнетущие тени бед и недугов, властителей ума и искушения, — подручных Мефистофеля. Гендель: «Мою игру на клавесине в Италии называли дьявольской»; Маркс: «Я работал как бешеный, чересчур злоупотребляя ночной работой»; Бизе: «Я трудился, как негр, истощен, буквально разрывался на части»; Ван Гог: «Я мчусь на всех парах, точно живопишущий паровоз… В один день может разразиться кризис. Я не болен, но, безусловно, заболею, если не буду сытно питаться и на несколько дней не прерву работу». Паганини называли «дьябло»; об итальянском виртуозе Доменико Скарлатти говорили, будто он играет, «как тысяча чертей»; об английском актере Эдмунде Кине, что оживляет шекспировских героев «в блеске молний». Бетховен пугал Гайдна жаждой знаний — «Словно у вас несколько голов, несколько сердец, несколько душ». Упреки доходили до абсурда: коллеги корили Караваджо в «следовании своему гению и в отказе уважения к превосходным античным мраморам», Мунка обвиняли, что он не заботился об ограничении тиража своих работ — виданное ли дело — сотворил семнадцать тысяч графических листов!; пресса ставила Легара «на вид» за «чрезмерную эксплуатацию своего таланта»! В самом деле — в сезоне 1910 года третья премьера! Шутка ли — оперетту «Граф Люксембургский» он сочинил за три недели! Да он совсем обезумел! Не более как фантастический всплеск эмоций, волшебная концентрация вдохновения и полное самозабвение споспешествовали скоропостижному завершению начатого дела. В нем и миг озарения, и единый порыв, и спрессованная до считанных суток энергия творчества! Восприимчивые литературоведы предполагают, что Вольтер справился с «Кандидом» (восемьдесят страниц) за три дня; Федор Достоевский разделался с романом «Игрок» (сто десять страниц) в двадцать шесть дней, Эдвард Григ завершил драму «Сигурд» за восемь, Джоаккино Россини «Севильского цирюльника» — за две недели, а «Итальянок» — за три, Жорж Бизе сочинил симфонию за 17 дней, Джузеппе Верди «Риголетто» — за 40, Вагнер «Голландца» — за 50! За три года молодой Верди создал более сотни маршей, песен и романсов, зрелый Оффенбах за пять лет — пять ослепительных оперетт!


Эту необычную «легкость полета» я попробую сейчас надломить целым рядом фактов, имеющих обратное значение. Как известно, начало и завершение труда — самые ответственные периоды в работе. На этих позициях концентрируются основные силы и духовные средства. В самом деле: взяться за гуж и не отпустить… стоит поговорки. Маргарет Митчелл первые главы эпохального произведения «Унесенные ветром» переделывала шестьдесят раз; Александр Грин, всегда очень мучительно бравшийся за вступительную часть, к роману «Бегущая по волнам» имел около пятидесяти подходов с топором — он заявлял, что это от непривычки к затяжным композициям; одну новеллу Бальзак переписывал двадцать семь раз; запевную страницу «Поля и Виргинии» Бернарден де Сен-Пьер вымарывал четырнадцать… А рукописи Фонтенеля… с первой попытки оставались чисты, как родниковые воды.


Рассказывая о Бертольде Брехте, Фейхтвангер отметил: «Он бесконечно переделывает свои создания, двадцать, тридцать раз… Ему нет никакого дела, до того, что вещь готова: вновь и вновь, хотя бы пьеса была десять раз напечатана, он объявляет последний вариант — предпоследним и тем повергает в отчаяние издателей и театральных директоров». Неспокойствие души, безмерная требовательность к себе, постоянное неудовлетворение. Это неотъемлемая черта мастера. Выматывающая и обескровливающая. Потерпев несколько неудач в начале, Леонардо да Винчи «Тайную вечерю», писал, можно сказать, всю жизнь, по свидетельству очевидцев, его многократно видели, как он «бежал среди дня в самую сильную жару в церковь Святой Марии, чтобы провести одну-единственную черту или поправить контур» и тотчас удалялся; Врубель, по примеру олимпийца эпохи Возрождения, не примирялся с завершенностью «Демона поверженного», уже помещенного на выставке «Мир искусства», то и дело возвращался к нему, заостряя или приглушая мазками мифический лик… Он исправлял, добавлял, заменял, что недопустимо было, например, для поэта или писателя. Второго издания могло и не последовать, а читатель неизбывно взвешивал автора по оригиналу. Заполошная гонка, стремительный водопад, спонтанная болезнь! Это знаки движения жизни и смерти. Хватай удачу, пока она крутит хвостом перед глазами… А если приходится ждать и догонять? Если мысли клейкие, не выстраиваются в логический ряд и провисает сюжет, завязка постоянно распутывается и нереальны персонажи, если, наконец, исчезло томление души и все опостылело? Тогда можно писать роман, оперу или картину до конца дней. Как Леонардо. Достало бы жизни и терпения… Гёте посвятил «Фаусту» почти шестьдесят лет, закончив трагедию незадолго до перехода в иной мир; Клодель бился над «Благовещением» пятьдесят шесть; Спенсер страдал над «Синтетической философией» тридцать шесть по причине того, что сидел за столом не больше двух часов в день; Гюго корпел над «Отверженными» тридцать, работая над ней то пэром Франции, то изгоем с острова Гернси; Бородин вымучивал «Князя Игоря» восемнадцать, и не завершил оперу, так как «химичил», стараясь угодить и вашим и нашим. Вергилий отдал эпической поэме «Энеида» -одиннадцать; Толстой не разгибался над романом-эпопеей «Война и мир» — всего семь — «пишу, переделываю… но количество предстоящей работы ужасает»; Флобера не мог расправиться с очередным романом раньше шести лет; Фейербах писал нерасторопно, мучительно, неохотно… «Будь оно все проклято!»


Наследие Шуберта более 600 песен, Гайдна — 104 симфонии и национальный гимн Австрии! Результаты неутомимости и настойчивости, непревзойденные в истории музыки, если не учитывать творческий багаж Баха, вообще не поддающийся учету. Сбросив со счетов безвозвратно утерянное, даже убереженное исчисляется сотнями! В «сумасшедшем вале» симфонических произведений Гайдна кроется ересь! Говоря о «сотне», стоит упомянуть, что композиторы всерьез опасались рокового словосочетания «девятая симфония». И в самом деле, переступить зловещую черту смогли далеко не все музыканты, бравшиеся за воплощение идей в этом виде жанра. Бетховен, Шуберт, Дворжак упокоились после того, как закончили «девятку». Густав Малер, работая в заколдованном круге, понимал, что бросает вызов небесам, как когда-то Брукнер взывал к ним, моля Господа дать ему время на завершение Девятой. Тщетно. «Похоже, что девять симфоний — это предел, кто хочет больше, должен уйти», — говорил суеверный Шёнберг. Прокофьев написал семь, Глазунов — восемь… Теперь, полагаю, «черная сотня» Гайдна покажется вам неким циничным и отчаянным вызовом Всевышнему! И все же это не совсем так — его бросали, перешагивая чертов порог, Мийо с двенадцатью, Шостакович с пятнадцатью, Мясковский с двадцатью семью симфониями…


Эдгару По пришлось написать семьдесят рассказов и повестей, вмещавшихся всего-то в пару книжек. И ради этого стоило прожить жизнь. В штучном производстве литераторов «симфонических» ограничений, опасных для жизни, не существует. Эсхил и Еврипид оставили после себя по 90 трагедий, Софокл -123 драмы; суммарно же из этого обилия пьес до нас дошли 32. Из-под пера французского мыслителя-весельчака, по слухам, погибшего от обжорства, Жюльена Ламетри вышло около тридцати книг, а он, неловко даже сказать, слыл бездельником и греховодником. Восемнадцать лет Вальтер Скотт насыщал «готическую литературу» 28 романами, десять лет Ги де Мопассан разрешал «женскую проблему» 29 томами, шестнадцать лет Джек Лондон провозглашал «волю к жизни» 50 книгами, сорок лет Конан Дойл обогащал «приключенческий жанр» 70 томами! Чарльз Диккенс был автором 15 романов и ряда отдельных книг; по подсчетам некоего любителя курьезов, Бальзак планировал заложить в грандиозное здание «Человеческой комедии» 145 романов, и немного не дотянул до ста; собрание сочинений Жюля Верна превысило сто томов; Дюма явился автором 600 фолиантов! Он в десять раз переплюнул высосанную из пальца «кучу опусов» кремлевского энтузиаста и в три — объем Всемирки. Не зря же говорил: «Работаю, как никто и никогда, отказывая себе во всем, часто даже во сне». Бальзак взял на себя лишку. Нашлась и на него управа. В общем-то, она и не терялась…


Победный венок несравненного плодоносного беллетриста остался в XVII веке. Уверяю, даже нереально представить себе «библиотеку», написанную одним человеком и состоящую из неимоверного послужного списка — 1800 произведений!!! За точность реестра ответствовал библиограф Монтальбан, переправленный Яном Парандовским в сторону увеличения — 2000 пьес!!! Ян прибавил, не скупясь, великодушно отметая бессчетное количество иных вещиц, завещанных потрясенному миру драматургом, трудягой и отменным любвеобильцем Лопе де Вегой. Ян отсортировал драмы и комедии. К чести же испанца, он отмахнулся от безумных цифирей, приписываемых ему, значительно занизив «легенду» на целый порядок с хвостиком — «всего-то больше ста комедий». И эпатировал публику новым объяснением — на написание каждой тратил сутки!.. А чего тянуть?.. Выходит, Лопе был просто лежебокой, тунеядцем и эгоистом, проработавшим в поте лица всего четверть года из семидесяти трех!

Новости партнеров

Загрузка...