Меж музами растаял пыл

Ну как не сокрушаться – тысячелетняя генная инженерия и, в частности, ее элитное направление так и не сумела вывести образец идеального монарха. Династическая генеалогия, как и все сущее, была в прямой зависимости от случайных величин. По нескольким примерам можно было бы заключить, что объективная история, коллекционируя императоров и королей, лишилась “великих” изобретателей, писателей и музыкантов и вообще полезных обществу людей. Август, при желании заниматься негосударственными делами тайно и без помех, отправлялся в верхний кабинет, называемый Сиракузами или “мастеровушкой”; Клавдий, безмерно увлеченный игрой в кости, пытался упорядочить ее систему и вывести некую теорию, о чем и написал книгу; Николай I воплотил в жизнь несколько своих чертежей, сожалея, что его техническое тщеславие удовлетворено не в полной мере. По всему видно, не остались бы на бобах ни дантист Петр I, ни слесарь Людовик XVI со своим предшественником. Кстати, Людовик XV мог бы промышлять на жизнь вышиванием, как и султан Ахмед III. Сложись жизнь иначе, не помер бы без куска хлеба и ассирийский царь Ашшурбанипал – здоровущий мастер по прядению шерсти. А какой удивительный ансамбль мог бы сложиться из числа монархов, случись им вместе подрабатывать на сцене: император Священной Римской империи Генрих IV, бежавший из тюрьмы, в лохмотьях унижался перед епископом – “Я многому учился, могу петь”; ему подмогли бы два дивных певуна и кифариста, Тит и Нерон. Последний, в ожидании свержения или какой нежданной неприятности, успокаивал себя – “Ничего, прокормимся ремеслишком”. В команде – флейтист Фридрих Великий, балалаечник Павел I, плясуны Клавдий и Людовик XIV. Чего уж скрывать, Король-Солнце брал уроки танцев до глубокой старости и потому смело выходил на подмостки французских театров. Не исключено, что литературным трудом смогли бы пробиться Соломон, сочиняющий поэмы и притчи, Германарих, пишущий греческие комедии, Гарольд Строгий и Франциск I, кропавшие любовные песни и поэмы. Не опухли бы с голоду короли-ботаники и огородники: Георг III, Фердинанд, Алоис II, Карл Альберт… Ну все могут короли!


Да, помазанники Божии проявляли охоту играть в гениев, а толку: как и они были безуспешны на чужих грядках, так и ни один творец не вышел в цезари. Каждому свое. Только великий грек Гераклит имел к трону прямое отношение, да император Марк Аврелий – к философии. Первый происходил из царского рода, отстраненного от власти демократическими силами Эфеса, а второй – занял достойное место среди мудрецов. Вот и весь сказ о возможных достижениях монархов на склонах Аполлоновой горы. Лишившись короны, они не протянули бы и месяца. Престол не развивает и не шлифует сугубо творческие задатки, а вельможи-восхваленцы не приспособлены рубить правду-матку с плеча. Природа непропорционально рассыпает зерна удачи и уж тем белее не вручает в одни руки сразу горсть. С людьми же деятельного потенциала происходит как раз обратное. Как беда не приходит одна, так и талант не является без провожатых. Чаще это не облегчает, а усложняет жизнь. Возникает вечная проблема выбора! А кто знает, будет ли она решена правильно. Чему отдать предпочтение и вообще – посвятить себя увлечению целиком или от случая к случаю.


“Великолепно” на сей счет выразился Андрей Платонов. Он полагал, что пролетарский писатель “обязан иметь профессию, а творить в свободные выходные часы”. Сторонников платоновского умозаключения я больше не встречал, кроме киношного тренера-режиссера с его малопочтенным житейским амплуа: “насколько бы Ермолова лучше играла на сцене вечером, если бы днем стояла у шлифовального станка… и не болталась целый день в театре”. Наоборот, люди созидательного порыва стремились к самопожертвованию, и даже с перехлестом. Чтобы целиком посвятить себя делу, Рене Декарт дал зарок: никогда не занимать чиновничью должность и не жениться! Практически невыполнимый дубль-завет был реализован самим Декартом да Сёреном Кьеркегором. “О, если бы я был достаточно богат, чтобы жить без профессии! – делился тайными мыслями с матерью семнадцатилетний Натаниэл Готорн. – Как ты думаешь, не стать ли мне писателем и не положиться на свое перо?.. Но писатели обычно бедны, так что к черту их…” И в конце маленькая приписка: “Никому не показывай это письмо”. Натаниэл устыдился, а зря – так размышляло большинство…


Итак, разговор о гениях человечества, могущих сесть не в свои сани. Вначале о тех, кто в силу обстоятельств мог вообще, целиком посвятив себя богу, сбиться с праведного пути. Я не о Фоме Аквинском или Блаженном Августине, Пьере Абеляре или Джордже Беркли, изнутри церкви разрушающих ее бастионы. Был и еще целый ряд людей, кто мог бы, увязнув в культовых путах, прожить незаметную жизнь. Они грозили священнику Рабле и деревенскому викарию Свифту; в юности принявшему постриг Басё и накануне смерти ставшему членом полумонашеского братства мирян Францисканского ордена Сервантесу; аббату кармелитского монастыря Гуно и “вратарю”, коему дозволялось отворять ворота храма, Вивальди? Впоследствии Вивальди дорастет до права служить обедню, и на музыку времени не останется вовсе. Вот почему Казанова, недурственно бренчавший на скрипке, поможет ему в сочинении оратории. Прощелыга! Разобравшись с нотами, Казанова поспешит к Де Понте и подсобит тому в создании либретто к мацартовской опере “Дон Жуан”!


Да, папский двор контролировал творчество. Одни попадались в сети сами, а на кого приходилось их накидывать. Долгое время Ватикан заманивал к себе Листа. Ференц угодил в зависимость по нужде, — он четырнадцать лет добивался права бракосочетаться с Каролиной, женой князя Витгенштейне. Папа не желал рвать узы знатной фамилии “по дружбе”, и намекнул на бартер: свобода Каролины взамен “свободы” Листа. Ференц согласился и принял малый постриг. А Ватикан в который раз отложил рассмотрение дела о разводе! Это была элементарная сделка. Папа и композитор торговались. Узы брака сплелись с божьими узами.


Чего молчать: гении человечества, случалось, молились даже языческим богам, например, богу торговли Меркурию. И без принуждения: Рэмбо, оставив поэзию навсегда, подался в Абиссинию, где занялся коммерцией; Вольтер, будучи уже известным писателем и купцом с тонким нюхом, успешно вкладывал деньги туда, где они приносили навар. Так промышлял человек, в восемнадцать лет веривший, что оставит по себе память как почтенный трагический актер, в тридцать – как крупный историк, в сорок – как эпический поэт. А пока, в двадцать, он – незаурядный негоциант. Спекулянт Сен-Симон скупал земли, конфискованные революционным правительством Франции у роялистов и церкви, с тем, чтобы выгодно продать их по частям всем желающим. Земляные аферы довели торгаша-аграрника до Люксембургской тюрьмы и чуть не подпихнули под нож гильотины. Обошлось. Фирма прогорела. Сен-Симон же не впал в отчаяние, и занялся не менее выгодным, как ему казалось, предприятием – философией, по правде говоря, едва ли накормившей хотя бы один голодный рот! Прежде чем надеть мундир бюрократа министерства внутренних дел и культа (забавное сочетание), Проспер Мериме трудился в министерстве торговли и общественных работ; Марк Твен, не удовлетворяясь доходами от литературы, вынюхивал, в какое бы дельце выгодно вложить деньги. И организовал издательство, как Скотт и Бальзак. Удача сопутствовала недолго – к берегам Америки приближалась очередная финансовая катастрофа. В 1893 году разразился экономический кризис, и Твен остался с разбитым носом.


Родившийся в семье торговца колониальными товарами, где с пеленок обучали “ремеслу лжи или искусству продажи”, Фурье возненавидел торговлю с детства. Видно, не так воспитывали. Прокляв негоцию, он поклялся никогда не становиться за прилавок. Если бы ему еще была подвластна судьба. Она так немилосердно обращалась с ним, что целиком отказаться от грязной работы не было сил: Фурье устраивался то приказчиком в Марселе, то экспертом по приемке сукна на военные склады в Лионе. Камиль Коро пренебрег ремеслом отца – почтенного парижского буржуа, содержателя магазина мод. Гоген трудился на бирже и был удачлив. Биржевые сделки приносили ему до ста тысяч новых франков! Курс акции бешено рос, Гоген неизменно в игре! Меняя мещанские перчатки на лайковые с лоском зажиточного буржуа, он завидовал Писсаро и Сезанну, сидящим на хлебе с водой и свободно малюющим свои полотна. Он готов поменяться с ним в любую секунду, так как устал разрываться между дурными деньгами и сочными красками. О, как опостылела сытая жизнь! Однажды Поль вернулся домой на улицу Карусель и с чувством выпалил супруге: “Я уволился от них. Отныне каждый день буду заниматься живописью!” Вот порадовал! Если бы он знал, как скоро растают все накопления в руках Метты, и на какие страдания он обречет себя и семью.


Общественные занятия и государственная служба накладывали несомненный отпечаток на воззрения мыслящих людей. Если подчеркнуть, что Конфуций при дворе сунского правителя заведовал вначале амбарами, полями и фермами, а потом сел в губернаторское кресло в городе Чжун-ду, станет понятным, почему он разделил народ на “благородных мужей” и “мелких людишек”. Декартов максимализм он не приветствовал, как и остальные: Софокл занимал должность хранителя казны Афинского морского союза и стратега; за своевременно оказанную медицинскую помощь правителю Хамадана Шамс ад-Даулы Авиценна назначался визирем; Джон Мильтон при Кромвеле отправлял должность тайного секретаря республики; веймарский герцог Карл Август предложил Гёте полномочия действительного тайного советником, и тот кубарем привел финансы двора в порядок. Герцог выдвинул его на пост первого министра, и задвинул обратно – самовольство Вольфганга хозяину не понравились. Пришлось заняться поэзией. Приличнее дела не нашлось.


Жизнь могла пройти мимо. Сулящая временные дивиденды, канцелярская должность заслоняла голодную мечту. Ах, как часто приходится удовлетворяться серым, будничным, малым: Монтень мог ограничиться местом мэра города Бордо; Радищев – таможенного начальника, Готорн – таможенного служащего; Мусоргский – сошки в следственном отделе Лесного департамента; Балакирев, оставивший музыкальное поприще, – рядового работника при департаменте железных дорог; Мольер – довольствоваться должностью обойщика, Кальман – портного, Скотт – адвоката, Чайковский – юриста, всегда мечтавшего “променять службу на музыку”… Это просто чудо, что все они не заросли бумагами, докладами, отчетами, провинциальными проблемами и находили время выпутаться из рутины. А как редко происходило то, что гражданская сфера деятельности не вредила, а укрепляла творческие позиции: Айвазовского причислили к Главному морскому штабу в звании первого живописца с правом ношения морской формы; Жюлю Верну молва припечатала то ли кепку капитана, то ли посох путешественника; Конан Дойлу популярность отменного криминалиста позволяла вытаскивать людей с тюремных нар или по заданию зарубежных правительств решать запутанные дела…


Мадам Рекамье поспособствовала Шатобриану заполучить вожделенный министерский портфель, а затем пост посланника в Англию. Представлять страну в чужеродном краю – это не торговать “клубникой” на базаре! Почетна и завидна эта роль. Ее пришлось играть многим в публичных и закулисных “театрах”. Числясь историографом и камергером в Версале, Вольтер как-то завязал дружбу-переписку с кронпринцем Фридрихом, вскоре ставшим королем прусским. Из-за брезгливости Людовик никогда бы не обратился к Вольтеру за содействием, кабы не прямая выгода. Право же, Луи не мог не воспользоваться удобным случаем и пренебречь державной пользой. Перешагивая через себя, он попросил прощупать кое-какие политические места Фрица. Можно сказать, что некоторое время ловко пальпирующий Вольтер не без удовольствия совмещал шпионские и дипломатические обязанности в холодном Берлине, а потом в беззаботном Сан-Суси.


Лисьей хитростью и пронырливостью, красноречием и компанейскими манерами, столь необходимыми в посольских делах, обладали Дювид Юм, приглашенный на пост секретаря британского посольства при Версальском дворе и Никколо Макиавелли, за четырнадцать лет завершивший тринадцать дипломатических и иного свойства государственных поручений к светским и церковным правителям. Несколько лет Вашингтон Ирвинг занимал должность атташе американского посольства в Мадриде; Брет Гарт, навсегда бросив жену и детей, заправлял посольскими делами в Германии и Англии; до конца своих дней на посту французского консула в Италии за пятнадцать тысяч франков годовых служил Стендаль. У Майкова есть такие строки о Тютчеве: “Поди ведь, кажется, европеец был, всю жизнь скитался за границей в секретарях посольства, а как чуял русский дух и как владел до тонкости русским языком!” Возведенный в ранг полномочного министра-резидента России в Персии, состоял на дипломатическом посту Грибоедов, убитый фанатиками. За убийство посла в Тегеране Россия могла строго наказать. По Туркманчайскому договору Персия обязалась выплатить десять кураров контрибуции – двадцать миллионов рублей. Среди иностранных даров правитель Аббас-мирза подсунул Петербургу самую дорогую вещь персидской короны – алмаз “Шах”.


Дипломатические поручения могли иметь самый непредвиденный характер, а их последствия – самый непредсказуемый результат. Когда по обе стороны Ла-Манша вспыхнул скандал относительно половой принадлежности кавалера д’Эона, застигнутого в спальне короля Георга III с его женой Софи-Шарлоттой, для деликатной миссии Людовик XV отправил на Оловянные острова будущего комедиографа Бомарше. Шел 1771 год, и до “Севильского цирюльника” оставались совсем ничего. Пока же Бомарше разбирал склоку: кто он д’Эон – мужчина или женщина? История до сих пор в сомнении – какие характерные физиологические признаки наличествовали под крахмальной юбкой леди или в бархатных штанах проходимца, имеющего гардероб трансвистита. Не будем отказывать Бомарше в нюхе и винить за близорукость – он помышлял всего лишь о возвышенном, когда драгунскому капитану, вырядившемуся в вечернее платье предлагал руку и сердце. Обескураженный офицер д’Эон не планировал кружить французу голову, но коль дело зашло так далеко, явил “причиндалы” и от любви отказался. Свадьба расстроилась, зато дружный хохот Англии и Франции сблизил соседей.


В качестве свата Ян ван Эйк дважды посещал Пиренеи – герцог Филипп Добрый мечтал замесить на брачном ложе заветную испанскую и задушевную бургундскую кровь; ровно два столетия спустя сюда приезжал Рубенс, знаток семи языков – человек незаменимый для выполнения дипломатических миссий. Он искал у короля Филиппа III дружбы для мантуанского герцога Гонзага. Рубенс сводил на нет недоразумения между Британией и Испанией. Наезжал в Антверпен, Париж, Мадрид. В Лондоне с ним приключился конфуз: некто из английской дворни узрел, как посол Фландрии пыхтит за мольбертом. “Господин посол увлекается живописью?” – “Напротив, — ответил Пауль, — это скорее художник развлекается иногда ролью посла”. В Мадриде его встречал Веласкес, который сам впоследствии займется установлением мира в Европе и устройством сердечных дел королей. Так, он, уже гофмаршал двора, породнит Париж с Мадридом – свяжет в несуразный узел солнцеподобного Людовика XIV со старшей дочерью Филиппа IV инфантой Марией-Терезой: не красавицей, не любимицей, несчастнейшей из жен.

comments powered by HyperComments

Новости партнеров

Загрузка...