И дольше века длится год

“Дневники Мурата Ауэзова”

Из дневника Мурата Ауэзова

Предисловие

От дневниковых записей Мурата Ауэзова веет покоем, и я бы сказал, внутренним уютом. Но это отнюдь не идиллический, а скорее, трагический покой, надмирный покой однажды и навсегда принятого решения.

Это записи человека, который никогда не кривил душой. По крайней мере, перед собой. Дневник важен не только как акт самопознания, но и продолжающийся диалог с современниками, людьми, чье “акме”, т.е. творческая зрелость, пришлась на 70-ые годы ХХ века.

Для Казахстана это были годы как бы внешнего расцвета. У нас бурно развивались наука, промышленность, кино. В литературу пришло новое поколение, понимающее, что соцреализм – не единственный метод творческого освоения мира, появился феномен казахов, пишущих на русском языке.

Вместе с тем, за всем этим пышным фасадом шел процесс “перевербовки” творческих личностей на службу советской идее, которая на деле таила в себе колониальное содержание. Этот процесс был печален тем, что казахская интеллигенция, призванная защищать национальные интересы, стала заботиться о них меньше всего.

Одинокие всплески обратного порядка, типа “Аз и Я” О. Сулейменова, только усилили реакцию на интеллектуальную продукцию, культивирующую национальные приоритеты. Надо сказать, что Мурат Ауэзов в то время пестовал формы коллективного протеста. Так, в 1975 году была сожжена монография “Эстетика кочевья”, созданная коллективом ученых нонконформистов.

Теперь, когда казахи в своем “кумысном” патриотизме стали “святее папы Римского”, а словосочетание “русскоязычный казах” похоже на красную тряпку в руках матадора, пора напомнить, что у истоков нашей национальной идеи стоял человек с трудной судьбой, но с очень светлым характером, а главное, с интеллектом, способным противостоять всем соблазнам и терниям эпохи.

Из дневника Мурата понимаешь, что он мыслил конструктивнее и радикальнее своих поклонников и продолжателей, которые ныне словно с неба свалились. Но нам, если с чего-то и стоит начинать, то, конечно же, с благодарности своим истокам.

Таким образом, публикация дневника важна тем, что она, в сущности, создает систему координат нашей национальной культуры, дает возможность сравнить “начало” и “конец”, вернее, конкретные вехи в нашем этнокультурном развитии.

Я вполне понимаю, что публикация такого рода может вызвать неоднозначную реакцию у нашей общественности: слишком узнаваемы многие известные фигуры. Я могу успокоить их только тем, что так или иначе, в том или ином качестве, они (эти фигуры) попали в историю.

И кроме того, для любого поколения чрезвычайно важен элемент самопознания. Нельзя истине мстить или обижаться на нее. Только отказ от мести своему прошлому может сделать последнее нужным и востребуемым.

Ауэзхан Кодар

8 сентября 1978 года

Исторические романы И.Е., А.А. и т.п. следует рассматривать, главным образом, в плане решения казахской литературой 60х – 70х годов проблем историко-культурной преемственности. Преемственность в этом случае – ключ к пониманию и содержания, и специфической формы этих произведений.

***

Мы научились связывать воедино разрозненные части (разъятые историей и в нашем сознании) реального целого, и это – новый основной ключ в поэтике нынешней художественной литературы, шире – культуры в целом. Это стиль целого периода развития. В беспрерывном изменении, развитии культуры все же есть периоды, подводящие некий главный итог состояниям предыдущего развития. Умение связать – из их числа период.

***

Поразительно бездумье, властвующее в словесном творчестве современных казахов (в том числе и пишущих на русском языке). Импульсы, попытки есть – но вразброс, в случайных направлениях. Именно в этих случаях убеждаешься в том, что есть истина, отпущенная на те или иные периоды развития. И как только мысль обходит ее, она тут же проваливается в пустоту, бьется тщетно, безрезультатно. Истина эта вполне объективна и настоятельно требует обращения к себе, и мстит жесточайшим образом, когда интеллект ее избегает. Истина в наших условиях – прорыв к суверенности мышления, обретение способности мыслить деятельно, преобразующее в масштабах исторической судьбы этноса. И средства – кочевье, прошлое, представление о будущем – ненадуманны. Это критерий продуктивного мышления. Кто этих средств избегает, тот уходит от жизнеспособного слова и впадает в маразм словоблудия.

Одно из непременных условий возрождения роли слова (возвращение силы слову) – выпадение (выход) из условностей чужого (чуждого) времени. Необходимы параметры, продуманные, аргументированные, трезво выверенные, современного национального времени.

Национальное время неизбежно антагонистично государственному. У входа в национальное время мы должны оставить иллюзии компромисса с господствующей системой и существующим государством.

Обездушенное, оболваненное, беспрерывно, бесцеремонно подавляемое самосознание этноса обретает себя в национальном времени как жизнеспособное, продуктивное, суверенное, гуманистичное и общечеловеческое, по существу, сознание.

Сложившийся характер человеческих отношений, стимулируемый фактом существования этого типа государства, плодовит различными формами агрессии против нравственного сознания личности. Из многообразия этих форм можно выделить две крайние: тривиальную и экстремальную. Первая приводит к перерождению личности хладнокровно рассчитанным поощрением норм и запросов обыденного сознания. Нищенские по существу, но ощутимые в сравнении льготы и преимущества, даруемые безропотным, лояльным и – в большей мере – активным функционерам общества, формируют массу банальных случаев перерождения бывших гордо мыслящих.

В казахской среде, пережившей катастрофические потрясения в недавнем прошлом, этот фактор в большинстве случаев действует безотказно. Инертные, в силу особенностей национальные психологии, в плане карьеристических или финансово-деловых предпринимательств, современные казахи, тем не менее, охотно, на лету хватают подачки и верно отрабатывают льготный кусок, объясняя в товарищеском кругу, что “главное сейчас” вырасти количественно, взрастить детей. В среде бывших жастулпаровцев такого рода чадолюбие пустило прочные корни. К числу тривиальных форм (м.б., в основе их) относится элементарный страх. Трусость, объясняющая себя необходимостью сохранять осторожность. Случаев более, чем достаточно. Расплата – банальное “очеловечивание” бывших некогда крылатыми.

Экстремальная форма – отчаяние, рожденное ощущением безысходности. Следствие: алкоголизм, самоубийство (в последнее время факты самоубийства участились в казахской интеллигентской среде настолько, что уже не может восприниматься как случайность, требуют осмысления), отказ от святых и незыблемых человеческих ценностей (рецидивы детоненавистничества, нежелания “продолжить себя в сыне”).

… [одно из средств терапии – терапии подвержены, прежде всего, и прежде всего подлежат экстремальные формы – дать выход отчаянию, выплеснуть его вовне: обрести реально осязаемого врага].

Вот и нащупали, Сариев, в осеннем нашем движении нечто важное – снять анонимность с репрессивных сил, циничное и неутомимое давление которых мы оба с тобой так хорошо ощущаем. Мы отказались от знания, и нелегко нам будет ощущаемое уловить в ясных для других словах. Уточним: отказались не от знания, а от той его гуманитарной разновидности, с которой имели дело немало лет в стенах академических институтов. Бог свидетель – не академизм знания чуждым оказался нам с тобой. Историческое и логическое близки нашему разумению, и мышление на ниве знаний было бы отрадным, когда бы не унизительный спекулятивизм его в условиях жесткой идейно-политической детерминации.

Прощай гуманитария, приветствуем тебя свободный дух! Не обременим тебя понятиями, нашедшими убогий приют в коридорах власти. Ты принесешь свои слова – возвышенные, проницательные, проникновенные.

11 сентября 1978 года

Вчера был воскресный день, и мы – по обыкновению, хотя и не часто осуществляемому, но устойчивому — в составе приблизительно 10 человек выбрались в горы. От Медео через Кок-жайляу спустились в санаторий Аќ-ќайын. День шли: большие затяжные подъемы, крутые спуски. Участники –бывшие жастулпаровцы и трое из “Арая”, да еще дети, прекрасные ходоки, но требующие к себе немалого внимания.

Красивы наши горы осенью. Но притупилось восприятие. Красоту, скорее, понимаешь, чем чувствуешь. Изредка донесется смолистый запах хвои – и все: обоняние ничего не улавливает более.

Весь день провели вместе – вялая информация в прежнем ключе, несколько смешных историй, намеки на то, что есть о чем поговорить, несколько гладких, ритуальных фраз – вот и вся беседа. Общение вырождается.

Прежде имело духовный смысл, теперь – физически-оздоровительный. В чем дело? Возраст? Разные специализации? Факторы разложения, депатриотизации?

“Неформальная инициатива” наших юношеских лет питалась побудительными мотивами непроясненного свойства. В годы нашего теснейшего единения мы, по существу, были наиболее чуждыми друг другу, ибо каждый действовал, побуждаемый собственными мотивами, в силу (в каждом отдельном случае) непроясненности своей. Похожими внешне или без труда сводимыми к некоему сходству, в основе которого были энтузиазм, активность и т.п. без определенности – во имя какой цели. По мере углубления обнаруживаем разность, но уже привязаны друг к другу привычкой общения и не расстаемся, хотя и осознаем взаимную мировоззренческую отчужденность.

***

“Не имей дела с людишками, обратись к титанам. С людьми будь добрее, не политиканствуй, будь глубже и выше сиюминутных страстей, обид и радостей” — много подобных слов наговорил мне Ќалжан, суммируя и символизируя свои пожелания во фразе “Стань доктором!”

А мне вспоминается фраза М. Фриша: “История… творится только в судьбе отдельного “я” — и нигде больше”.

Это отдельное “я”, взятое на собственном примере, оказывается настолько же сложным, как и любое другое “я”. Переплетается в нем все историческое бытие человека. Весь вопрос в том, в какое число концентрических кругов, описывающих нас, мы сами себя, своим интеллектом и собственной волей, вписываем. Можно быть “я” круга первого, эмпирического. Но можно, оставаясь “я”, одновременно ощущать и понимать себя в эпицентре гораздо большего числа кругов: к примеру, “я и семья”, “я и место моего жительства”, “я и поколение”, “я и государство”, “я и народ”, “я и история”, “я и планетарное будущее” и т.п. и т.д.

***

В стиле писаний о Сариеве эти круги должны ощущаться столь же отчетливо, как и ненавязчиво. Присутствие их должно быть органичным. Это сообщит необходимую широту дыханию и позволит выходить из тупиков, в которых неизбежно застреваешь, как только не умеешь включиться в новое измерение другого круга.

***

Стиль должен сочетать возможности логического анализа, вершащегося тут же, на глазах, с непонятной, некатегориальной, образно завораживающей формой изложения. Чтение Сариева призвано по ходу перестраивать, видоизменять того, кто рукопись в руки взял. Вошедший в книгу, выйдет из нее другим. Должны быть устранены соблазны беллетризма. Долой эпитеты, метафоры и пр. шелуху (используемы в том случае, если действуют как внутренние силы образно-логического изложения).

***

Вот удобное место для письма – Главпочтамт. Перу стремительно бежать по листу бумаги – здесь естественно. И слова должны являться особые: адресованные близкому, хорошо известному человеку, слова проникновенные, ответственные, с надеждой и верой в преобразующую силу свою.

***

(Главпочтамт)

Сариеву здесь удобно, и запах канцелярского клея ему приятен. Гул голосов, перестук почтовых машинок – ему не мешает. И писать стоя – здесь принято, и никого эта привычка Сариева не шокирует.

***

“Читают”, – убежден Б.Д. и приводит в пример студенчество. Студенчество (евреи – читают специальную литературу, русские – что модно, казахи – все, что в “Жулдызе”, “Жалыне” и т.д.) получает образование. Филологи и историки, разумеется, что-то читают. Но вот возвращаются они в аул и читать перестают. Потому что вкус к постоянному чтению прививают настоящие творения; а не тот суррогат, с которым интенсивно знакомятся они в студенческие годы.

Современные аульные казахи литературу не читают. Прошла пора просвещенческого энтузиазма. Образовались грамоте, но опираются на устное слово. Устное слово имеет решающую силу. В условиях разветвленной и достигающей большинства казахского населения пунктов радио и телесети слово найдет в казахских селениях благодатную среду. Но это – в будущем.

А сейчас – печатное слово не привлекает казахов. Обходятся без него, опираясь на древнюю традицию культа слова устного. Кто же читает казахских писателей? Удивительно, что тиражи журналов казахских и книг высоки, и многое расходится. Не стоит ли за этим подспудное, не всегда осознаваемое желание поддержать литературу из престижных соображений, из своеобразного чувства патриотизма, когда поддерживается форма и игнорируется суть?

Многое дал бы социологический анализ: что читают в аульной среде. Но и так ясно: знают имена писателей (получивших признание, славу, премии и т.п.), иногда – название книг, и в редчайших случаях – их содержание. Главная причина – девальвация слова. Нет нужных слов. Все опреснено, вытравлено, обездушено. Слащавость, пустота, робость, тривиальность сюжетов и образов.

13 сентября 1978 года

Вчера весь день был занят традиционной осенней ревизией своих бумаг. Это полезно: вспоминаешь себя, опредмеченного в записях, набросках, публикациях, переписках. Обнаружил добротно обработанный материал по памятникам древнетюркской литературы. Намечены выходы, уловлены параллели с “Гильгамешем”, поэмами Гомера, со средневековой и современной тюркоязычной литературной традицией. Короче, готовый материал для написания докторской диссертации.

Если учесть, что там же, в кипах папок, есть и собственные конспекты теоретической литературы по проблемам преемственности, взаимосвязей литератур, становится очевидным, что основа для докторской вполне достаточна. Видимо, потому утренний сон был полон грез о социальном благополучии, официальном признании с цветами и рукоплесканиями.

Но тут же, в момент пробуждения, стремительно, как это может быть только в своеобразных измерениях перехода от сна к бодрствованию, пронеслась в сознании, отчетливо в каждом пункте аргументированная, вереница мыслей-воспоминаний о собственном биографическом прошлом.

Причина сегодняшнего отказа от Д. д. – ушел из академического института, причина ухода – идея кочевья, причина крамольной идеи – в “Жастулпаре”, причина “Жастулпара” – в условиях формирования моего юношеского нравственного сознания (семья репрессированного поэта). Нынешнее состояние мое довольно жестко детерминировано предыдущим. Важно то, что ни в одном из отмеченных переходов из состояния в состояние я не поступился совестью, не мельчил, сохраняя в себе нечто устойчивое, требующее жертв и лишений, но проясняющее душу и укрепляющее разум. Тусклый, тяжелый блеск граненого штыка напоминает мне эта неумолимая историческая предопределенность.

Я не мог быть другим. Все другие жизненные варианты привели бы меня к самоистреблению. Сгорбленная, свернутая в компромиссный узел духовность привела бы меня к катастрофе. Инстинкт самосохранения водил моей рукой, раздававшей щедро, без остатка все наличное, не дрогнув ни разу, подписавшей множество бумаг, разлучивших меня с бременем материальных льгот. Я буду писать и о литературе древних, средневековых и современных тюрков, но без оглядок на каноны современных исследователей. Все это – современного тюрка достояние, наследство, право на которое узаконено за мной, моим жизненным путем. И обращаться с ним я стану бережно, как рачительный владелец, и непосредственно, как истинный хозяин. Точнее: тюркское духовное наследие – это я в прошлом, а сегодняшний я – это тюркская духовность, прокладывающая и утверждающая свой путь в современности. Нужна ли нам Д. д., Ќалжан?

15 сентября 1978 года

Время бежит так стремительно, что возникает серьезная необходимость указывать не только день и месяц, но и год. Несколько предыдущих лет промчались так быстро, что и не верится, не хочется верить, будто позади уже годы элементарных, мало продуктивно-опредмеченных попыток выйти из оцепенения. Есть все основания порицать себя за долгое молчание, но и не возблагодарить судьбу за решимость и определенность, обуявшие меня в итоге, тоже нельзя. Мое молчание иного свойства: предгрозовая тишина.

Вчера в единый миг национального времени промчались девять часов нормированного. Девять часов общепринятых сидели мы в застолье с Б.Д., не тронутыми остались блюда и напитки, только дымились сигареты и чай – напряженнейшая беседа.

Эрудирован, большая сумма систематизированной информации. Естественно сочетает казахскую и русскоязычную стихии, культуры, знания. Дорожит тем, что возвышает гордость современного казаха, крепко держится за эти ценности, защищает их корректно, но цепко, настойчиво, привлекая логические и эстетические аргументы. Допускает простор в оценке факта, явления видит многосторонне, по крайней мере, две стороны в каждом отдельном явлении. Видит черное и белое, но… заметно метафизичен. Описывает, раскладывает, смакует константы. Говоря о достоинствах и недостатках казахов, умеет видеть закрепленное, сформировавшееся (так получается у него) раз и навсегда. Недиалектичен. Не ощущает противоборствующего во взаимопереходах и развитии, сцепления черного и белого, хотя, повторяю, характеризует их в отдельности и живо, и точно, и проникновенно.

Искренен, искренен в своем патриотизме, и вере в коммунистические идеалы. Парадоксально: владеет только оружием коммунистического мировоззрения, но это оружие у него – метафизично, бездейственно. Берет его в руки, оно гремит, звенит, бряцает, но и только. Это непростой случай.

Любое государство по природе своей (и, разумеется, тоталитарное как апофеоз идеи государства) склонно внедрять в сознание своих граждан метафизическое видение мира. Другой вопрос – в какой мере оно осознает свои исконные интересы, и третий – в какой мере оно вуалирует их, умеет ли делать хорошую мину при плохой игре.

Наше умеет отстаивать свои интересы весьма эффективно, внедряясь с помощью большого набора привлекательных и действительно сильных аргументов в самые глубины сознания своих граждан. Массовая обеспеченность питанием, работой, здравоохранением, образованием и рядом других социальных благ внушает ощущение небывалого достижения, и человек смиряет в себе личность, готов приветствовать долговременность достигнутого состояния. Уже не переделывает, а объясняет, интерпретирует мир. Здесь корни и почва метафизичности взглядов и разумений. Идеологический, пропагандистский аппараты следят за тем, чтобы мысль оставалась дробной, разъясняющей, иллюстрирующей, и ни в коем случае – целостной, диалектичной, концептуальной, преобразующей.

Многосторонне одаренная личность Б.Д. Но в искреннем и достаточно глубоком, знающем мышлении своем остается в позиции сидящего на двух стульях. И потому больше полагается на естественное течение событий, оно-де все положительно разрешит, и отыскивает, кропотливо, проявляя большую заинтересованность и незаурядную наблюдательность, тщательно отыскивает все, что в своем наличии, в сумме, в ходе естественного развития приведет к 20-миллионному казахскому народу в начале ХХІ века, народ со своим суверенным политическим статусом (“казахская социалистическая республика”), со своим не последним голосом в решении международных проблем. Б.Д. знает исходное, знает факты современности (удобно для своей концепции подобранные), знает некую абстрактно-положительную цель в будущем. Но – как привести все это в систему движения, достижения, преодоления барьеров и разрешения проблем – этого он не знает и не проявляет желания об этом задуматься. Или говорит: “Дайте мне реальное министерство иностранных дел и собственный монетный двор, и я отвечу на ваши вопросы”. Вопрос в том, как заполучить то, что для него исходный момент в решении задачи. Говорили долго и многообразно, во многом сходились без труда, но зазор, щель давали о себе знать.

***

Суета с обратным знаком бьется в написанном тобою. Напрасно ты не суеверен. Избавил бы себя от многих неурядиц. Торжественно, напыщенно играя фразой ты обещал: к весне напишешь нечто. И давил словами близких. Из уважения к тебе опущены их взоры, чтобы скрыть неверие в твои слова. Так долго обещал и так красноречиво, но дни идут, проходят годы. А ты все так же велеречив. Уменье твоего слова вязать хватает лишь настолько, чтоб обещать – торжественно… и ложно. (Сариев).

Молчание – одолеть молчание. Из-под наваленных камней молчания факты извлекаются раздавленными, расплющенными. Слово знобит и лихорадит, когда касается их. Как можно не кричать о голоде 30х, и возможно ли спокойно говорить о пышущих здоровьем дебилах с усохшими мозгами, задающих тон всему в этой жизни, полагающих свой психофизический статус – нормой?!

***

Вот возможная позиция – ощутить себя доверительным лицом хаоса в его противостоянии космосу. Почему не природа? Потому что природа (деревья, камни и т.п.) ограничена во времени. Хаос – стяжение времени и пространства.

Боль, позор, унижение хаоса.

25 сентября 1978 года

Случилось печальное и удивительное.

С.А. долгие годы намеревался отблагодарить учителя своего – (А.М.), вывезти его за город, устроить хорошее угощение и проникновенную беседу. И получил согласие А.М. В ночь, предшествующую поездке, автомобиль С.А. разбился вдребезги, упав в глубокую яму. Стяжение фактов настолько поразительные, что трудно избавиться от мысли о вмешательстве судьбы, о символичности этого события. Я истолковал так: “Отпусти на все четыре стороны виновного водителя, кончай со своей авто эпопеей, займись докторской или чем-нибудь еще, продуктивным для духа”. И соглашается Сабит, и протестует. Аргумент протеста – “Ведь я не один! Дочь завтра спросит: Папа, а где наша машина?”.

29 сентября 1978 года

Вчера был день, в который 81 год тому назад родился М. О. А. Ничем особенным вчерашний день примечательным не был. Ко мне ушедший является не в дни своего рождения, а ежегодно 27 июня – в день своей кончины.

Ничем особенным вчерашний день не отличался, кроме, разве, чуть более обостренных размышлений по поводу дальнейших дел и поступков. Возник соблазн податься в институт литературы, куда приглашает А.Ш. (“в любой день”) на должность снс. В последнее время оказался в безденежье, отсюда и шевеление фантазий, где бы подработать. Отчетливо и влекуще созрел было план обращения к А.Ш. Но столь же ясно и предупреждающе резко прозвучал иной голос: за тем ли был пройден весь предшествующий путь?

Главное дело – записи, аналогичные этим, исполняемые не то чтобы регулярно, но массивами, большими кусками целого. Это основное дело жизни.

Сегодня набросал примерный план, точнее, сделал прикидку – на чем сюжетно свести воедино записи.

Наметил три пункта, в которых диалоги М. и Сариева будут происходить:

  1. рабочий кабинет в здании Союза писателей (конкретное время, живые и реальные служебно-официальные отношения, срез сегодняшнего дня казахской творческой интеллигенции);
  2. здание почтамта (движение в пространстве; Алма-Ата – и широкий мир от аула до Дели, Анкары, Пекина, Гаваны и Лос-Анджелеса);
  3. моя однокомнатная квартира с видом на искореженную гору и проспект Фараби, по которому мимо КазГуграда ездит к себе на дачу член Политбюро. Здесь многосторонний и многомерный выход. От индивида с его неповторимым душевным миром до исторических эпох, включая эру пророков и бред о новом Туране.

Предугадываю возможности связей, переходов, но не хотел бы устанавливать их по заранее сконструированной схеме. Возлагаю надежду на суверенную жизнь стиля, которому (хочется верить) не чуждыми будут ассоциативность, органично-прихотливые капризы, мудрая нелогичность и целеустремленная непоследовательность.

Будничное (“с отсутствующим видом”) повествование должно сочетаться с взрывами экспрессии, полемической яростью, пророческим бредом. Иступленная жажда “истины” — с трезвым пониманием ограниченности возможностей – собственных, своей ситуации и своего времени.

В контексте обрести право естественного перехода от “я” личностного к “я” бульших концентрических кругов. И каждому из “я” предоставить возможность говорить своим голосом.

Что там говорил Гильманов о “нулевой” точке в системе отсчета?

В котором из 3х пунктов разместится, в конечном счете, “нулевая” точка?

В атаке или в обороне “нулевое” “я”?

М. полагает, что смысл этих писаний в обретении собственного равновесия с миром.

С. дерзит, иронизирует и убеждает: слезливо-жалостливое самокопание никому не нужно и заведомо обречено, только бой, атака на выявленного, рельефно очерченного врага имеет смысл и только это продуктивно в творческом плане.

***

Неуютно в одежде, в доме, в обществе – неуютно. А дождей в этом городе все нет и нет, снова, как и в прошлые годы, будет пыльно-холодная осень, с враз – переходом к холодной зиме.

***

Где я? Чем занимаюсь?

Глупейшим делом встреч и провожаний гостей… Швейцар СП. Семейное дело сыновей Фатимы? Кошмар – !

***

Сегодня впервые (по TV) услышал, как говорит Т.Мынбаев. Хорош: крепок и вдохновенен, выразительно говорит и полностью господствует в своем оркестре. Чуть-чуть был ироничен и подчеркнуто артистичен. Потому, видимо, что в Алма-Ате, в этой среде, популяризировал мюзикл Бернстайна “Вестсайдская история”. В этом клубке не сложно разобраться. Одно безусловно – могучий жанр музыки своих людей окрыляет. Слову хуже. Аскар крепок тем, что не только словом, но и музыкой живет.

Сегодня же слушал по киргизскому TV Чингиза (торжества по поводу вручения Героя). – Слову хуже. Слаба его речь, усечен полет мысли. Благодарил он ЦК (сказал, правда, ЦК Киргизии – но это крохотная дулька в кармане, не более) и лично Усубалиева.

Слаб, плохо слову. Подверженней коррозии в руках крепкой власти.

2 октября 1978 года

Вчера был на новоселье у С.Абд. собралось много бывших сокурсников-геологов в возрасте от 40 до 50 лет.

Много говорили о дружбе. И пел, артистично, красиво Володя Егоров. Хороший голос. Но песни все с “клубничкой”. То – поколенческое. Среда от него хотела этих песен, и он поет их много лет. Совершенно разрушен ритуал застолья. Без мысли, без добрых чувств. Откровенно глупая пьянка. Шустрят словами бойко и не без юмора. Мне это чуждо.

Это люди “до – Окуджавы – Высоцкого – Галича и Кима”, лишившиеся, к тому же, Сарыма. Мещанство и чистота духовная уживаются мирно в них. Люди августовских, яблоком пропахших алматинских ночей конца 50х годов. И они возлагают груз главный на детей своих. Есть неплохие черты характера и поступков, нет – мировоззрения.

Слушал их и вспоминал Маркузе. Его мысли о тоталитарном государстве и судьбе индивида в нем – точны, актуальны для нас.

Слова из “Ай-Ќап”:

  1. мне мало тоста, мне нужна полная власть;
  2. в ответ на реплику “ты – критик” (с оттенком “критикан”): да, критик – не по профессии, по природе своей.

“Критик” в нашей ситуации равнозначно “Человек думающий”.

4 октября 1978 года

Перебирая старые записи, не перестаю удивляться одному обстоятельству: нынешний настрой ума и души устойчив вот уже много лет. Нет эволюции, развития? Не думаю. Некогда, давно уже, нашел и, в принципе, исчерпывающе сформулировал свою жизненную позицию: уход из-под диктата и сублимации государства, в котором проходит моя биологическая и сознательная жизнь. Никогда не смогу смириться с тем, что оно вынуждает со(вре)племенников молчать по поводу самых сложных событий этнической истории.

Логическое понимание преступности молчания дал Маркузе, художественное Т. Манн. Эти две фигуры оказали на мое формирование влияние гораздо более глубокое, чем я о том подозревал, особенно – Маркузе. Время от времени перечитывал конспекты его работ, вижу, как глубоко он внедрился в мое сознание. Тезисы его меня устраивают. Его суждения о тоталитарном государстве, об одномерном обществе и одномерном человеке, его (с опорой на Фрейда) гениальные терапевтические рекомендации (“уйти в прошлое, в будущее” и т.п.) – все это давно уже составило стержень моих критико-литературоведо-культурных исканий.

Мир кочевья с его конкретным историко-культурным опытом нужен был, прежде всего, для того, чтобы возродить вспоминающую, а затем и “фантазирующую” способности памяти. Пере-ступить, уйти из-под власти “реального” времени, обрести критерии “национального” времени с надеждой в будущем обрести и само суверенное национально-современное время – вот основные движущие мотивы во всем, что писал, о чем думал в последние годы.

5 октября 1978 года

Кабинет в СП. В “Литературке” вышла статья Ануара в связи с 20-летием движения афро-азиатских писателей. Общие фразы. ААД – не принесло желаемых результатов для казахской литературы. Сегодня должны были приехать японские писатели (трое: Огава, Накада, Хатаяма), не приехали, но во вчерашних хлопотах по этому поводу обнаружили, что на казахский почти ничего не переведено из японской литературы. Движение жестко контролируется Москвой, она платит, она же заказывает музыку. И ей не нужно то, что нам необходимо. Все связи с любой из зарубежных литератур опосредованы Москвой, и, когда имеешь дело с живыми (личными) контактами, чувствуешь это особенно остро. Едут ненужные нам. Алекс Ла Гума, Хамиси, Фаиз Ахмад, глуповато социализированные турки и пр., и пр. – все это купленно-просоветские люди. В какой жесточайше-парадоксальной ситуации находится Ануар: борется против “колониализма”, “гегемонизма” и пр. как оруженосец и слепой исполнитель ролей, расписанных и срежиссированных самым хищным, бесцеремонным, многоопытным и полным сил колонизаторским государством. Участие СССР в ААД писателей имеет историческую перспективу (еще долго факторы внелитературного свойства будут определять характер и направленность этого движения), но, в этом я абсолютно убежден, не имеют перспективы признания, подлинного уважения среднеазиатские и казахские (советские) представители. Это будет до тех пор, пока не выйдут на арену люди, по всему шву, определенно, бескомпромиссно отделившиеся от “советскости” в ее нынешнем виде.

Олжас там, в Ташкенте, сможет понравиться кое-кому из участников, но не идее солидарности в борьбе против всех форм колониализма, в том числе и советской (русской). Идея серьезней и глубже чем ее современные жрецы. Плакатность, лозунговость, рожденные как необходимость в ряде нынешних афро-азиатских литератур, оказались близки ортодоксальной лозунговости, литератур “соц. реализма”. Чингиз (уже) – выше и шире, чем то, что может вместиться в худосочное русло ААД, Ануар – в самый раз, Олжас… ему где бы ни красоваться, лишь бы покрасоваться. Здесь, в Алма-Ате, ему теперь уже неуютно. Тезисы требуют развития, отважные заявления – дальнейшей работы мысли и душевной отваги, достаточной, чтобы идти на риск и лишения… аудитория взросла качественно и требует более глубоких суждений – все это создает здесь, в Алма-Ате, не-уют. Временность русскоязычных казахов хорошо видна на их примере.

Психологический аспект – комплекс маргинальности, скорее ярче, резче… и… сомнения, робость.

Практические выводы (для М.М.):

  1. покончить с работой в отделе взаимосвязей;
  2. попроситься быть консультантом по какому-нибудь из творческих вопросов: критика и т.п.

Опоздал! – Критику дали Толегену Токбергенову. Уместно, справится. Знающ и энергичен.

8 октября 1978 года

Вчера была суббота, и весь день я просидел, перечитывая свои старые конспекты и записи. Временами читал с интересом – немало понаписал, но все – спешно, бегло, “вподготовку”.

11 октября 1978 г.

Пришел, наконец-то, сезон дождей в этот город. Резко похолодало, возможен снег. Последний теплый день (вечер и ночь) был хорошим. Днем серьезно и долго говорили с Аланом. Его снова потянуло на практические дела: руками вещи ощупывать и в суете музей экологии Казахстана соорудить. Начал он обосновывать, и вновь (который уже раз!) я поразился объему и качеству его гуманитарных знаний. Посоветовал ему не губить свое время в практических делах. Вещи сейчас отчуждены от нас. И потому, в наших условиях, самый практичный шаг – идеальный. В идеях, в мышлении должно совершаться то, чему нет хода в конкретно-материальных условиях. Не смогут аппаратчики с реальностью материализованной (в опредмеченной) в словах идеи сделать то, что они делают ежечасно с нашими полу-мыслительными–полу–деловыми действиями: не смогут радикально изменить их смысл и назначение. Целостное, не озабоченное крохоборскими “доказательствами” и “аргументами”, избавленное от необходимости унизительных подтверждений собственной лояльности, целостное концептуальное мышление – единственное дееспособное оружие в нашей ситуации.

Ясно для меня и то, что это воистину великое оружие. И как бы мы в последствии не заземляли этот идеальный мир в интересах своей человеческой программы, он останется ярчайшим и ценнейшим (если иметь в виду исторические масштабы) достоянием движения тюрков 80х годов ХХ века к суверенности. Речь, таким образом, идет о создании не программы, нет, а целостной логико-исторической концепции становления, развития и перспективы тюркского элемента в хингано-карпатском прямоугольнике степей.

***

Чтобы не случилось в этот день, он – замечателен! В автобусе радостно кинулся навстречу мне братишка мой Эрнар. Годы не виделись с ним. Летом был эпизод, опечаливший было меня. Но сегодня – все развеялось!

“Покуда водку ходил покупать, ты уже ушел” — сказал он мне о том случае.

“Когда же мы встретимся, посидим, потолкуем?”

“Послезавтра, в пятницу”. Уміш тяжело заболела.

***

О “родственных связях” Руси и Поля. Об исламе.

***

Алану необходимо писать именно в этих масштабах. В противном случае он никогда не сумеет реализовать дарованное ему богом свойство быть мыслителем-воином и блистательным стилистом. Сейчас он пишет, как конь бредет, скованный о четыре ноги. Колоссальный объем информации, высочайшее напряжение души вкладывает он в тесный текст, жестко регламентированный цензорами, и страдает, и бьется в конвульсиях… изобретает… подтекст в подвалы снес.. а там-то и поджидает его цензор с ножницами в руках… нет, простор ему нужен. Крылат он, ему нужен простор.

Алан – убедительный пример тому, что “тюрки”, “казахи” в современных условиях – понятие не только и не столько этническое, сколько нравственное. Массы единокровцев, которых не назовешь в подлинном смысле слова “тюрками”, и случаи, когда человек совсем иных кровей – истинный “тюрок”.

Пункт, по которому Алан согласился со мной:

Осмысливая и изучая историю казахов в эпоху средневековья, мы, разумеется, не можем не видеть реально существовавших кровнородственных связей славян и тюрков. Но акцентировать на этом внимание, вычленять эти факты из контекста совсем другого содержания – мы не должны. Это могут делать гуманитарии славянской принадлежности. Что же до нас, то слишком много легло крови, унижений и т.п. между нами, чтобы сейчас, в нашей ситуации, в положении недвусмысленно колонизованного попираемого этноса, мы поднимали бы на щит былое эпизодическое родство. Политическое противостояние – главное, что нам предстоит осуществить.

Половинчатость О.С., его склонность к компромиссу проистекают из его мировоззренческой ограниченности. Осуществить подлинное единение двух главных этнических компонентов нашей земли можно лишь сохраняя и укрепляя в себе чувство достоинства. В мировоззренческом плане это означает полную суверенность, абсолютную отстегнутость (по всему шву) от сытно-спесивого мировоззрения “галиелеев”. Набиваться в “родичи” в этой ситуации – полумера, компромисс, раболепный шаг. В тактическом отношении – обезволивающее, отвлекающее от главной цели действия. Россия – колонизатор. Истина проста, и требует столь же ясного и определенного к себе отношения. Разумеется, мы вспомним о родстве и возрадуемся ему, но только потом, в будущем, когда осуществим свои политические притязания. Пункт, по которому Алан категорически отрицал мою правоту: Ислам мне враг, – сказал я. Бога признаю, но ислам – нет.

***

Он тост предложил за безымянных, стоявших за “придворными” Хайямом, Хафизом, Навои и др. “Придворные, они и остались придворными, а Баба-Кухи – как не принимали его при дворе в свое время, так и поныне “дворы” отвергают”.30 ноября 1978 годаВернулся к записям после более чем полуторамесячного перерыва. Что было в промежутке? Ничего-не-делание. Был в отпуску. Лежал днями без каких-либо целенаправленных усилий тела и мозга. Что-то читал. И серьезные вроде бы книги, в том числе – два тома рукописей Гачева, но все, хотя и воспринималось, ушло, уходит без следа. Возраст или состояние? Не оседает информация, не закрепляется. Ловлю в себе взгляд вскользь, зрящий, но не видящий предметов. Опреснел мир, лишился для меня цветов и запахов, чарующих или возмущающих очертаний, звуков. Вялое, заторможенное рефлектирование, соблазнительное, как омут, затягивающее, как трясина. Похоже сознательное торможение активности на репетицию смерти, окончательного ухода. Нет, необходимо уйти и обязательно вернуться. Смерть, разложение воистину бесцветны и дурнопахнущи, и могут быть приняты волонтерски только в ситуациях неизбежности. Почему же сознание, ощущающее в модели смерти ее ужасающую несовместимость с жизнью, мирится с ней в реальности? Нынешнюю казахскую ситуацию недостаточно выявлять как бездуховную и в этом (главном) смысле мертвую. Необходимо проявить очевидность смердящего, антижизненного букета ее реальностей, противопоставить напоминание о живом четкому реальному показу мертвого.1 декабря 1978 годаПосле славного взлета отца мы (в нескольких поколениях по моей линии) вновь пойдем по миру, как ходили поколения предков – ќожа, набирая силу для очередной яркой вспышки. Так нужно истории.

***

Ќ. в сентябре еще объявил о намерении своем написать серию портретов современников. Решил начать с меня. Велел бороду отпустить – выросла. Долго возился (неделю, не меньше) с поломанным замком мастерской – похоже, настраивался.И стал ходить я к нему – позировать. Уложил композиционно (пять дней ушло) и – запил, сильно, загульно – много дней. Себя прежнего поймать не смог, отчаялся. Проявилось, кажется, для него то, что подозревал в себе – потерю художника. Остались вспышки прежнего желания творить, вспышки – и надлом.

***

Недавно вечером явились хмельные к Алану. Много дней сидел он взаперти, рукопись книги дорабатывал. Пододвинул листок мне: “Прочти!”. Хмель слетел с меня моментально, перечел раз, другой – и ужаснулся. Полнейший абсурд пишет Алан в одиночестве. Распалась мысль, остался прежний гул, но уже как патетика псевдотюркского толка. Затер себя, перешлифовал. Замечал за ним и прежде, но теперь это не рецидивы, а состояние, никак неконтролируемое самим Аланом. Трагедия.

***

“После Минска” — так обозначили Н. и С. состояние последнего в прошедший месяц. Бред о крупных делах, славе, деньгах. Подтверждение собственной “советскости” и упрек мне: “Ты – параноик, только в национальном вопросе что-то смыслишь”.

***

Дай-то бог побольше таких “параноиков”, хотя бы еще одного!

7 декабря 1978 года

В период “ничего-не-делания” читал критику “Простора” за последние 3 года (задание было такое – готовились обсуждать “Простор” на секретариате). Добросовестно готовился. И что же – вновь наглая ухмылка В.В.: вставил в очередную громкую речь Первого хвалебные слова о В.Ларине – редакторе журнала. Поджали хвосты наши секретаришки. Банальная ситуация, отлажен примитивный и безотказно действующий механизм. Окрик казачье-шовинистической прослойки партийного руководства устами Первого. О, эти наглые узурпаторы марксистско-ленинской терминологии, обратившие в дубину “надерганные” фразы о “классовом подходе” и прочем. Узнаю повсюду оскал их.

Характеристики нынешнего состояния Сариева:

— забвение – безо всякого внутреннего сопротивления, забывает начитанное, осмысленное, выстроенное;

— притупленность восприятия – оттенки цвета, ароматов, форм, звучаний смазаны, приглушены, обезвожен – сух и жёсток, так видит мир;

— не воля, но ожесточение, гнев, переходящий в ярость;

постоянно видит оборотную сторону медали, луны – в человеке, явлении, факте;

— отвергает цитаты, ссылки на авторитетные имена (объясняет себе – “я сам частица океана”);

— загнан в угол, бросок вперед — единственный выход;

— вырван из генетического рода;

потребитель чувств, привязанностей;

— монологист, безальтернативен;

— не стратег и не-тактик;

— человек ситуации разрыва по всему шву, вступающий в пределы, наличие в которых бога (истины) ничем не подтверждено. Марш вслепую, без разведки – уход-выплеск. (Уйти из мира невыносимо отчужденных вещей и обстоятельств);

— не считает нужным себя аргументировать; себя, свое слово-действие полагает достаточным аргументом;

— уверенно-небрежен в обращении с оружием-словом (“не вытравить соли из соли”);

— все в поле зрения – строительный материал, глина. Родословные ценности не имеют значения.

11 декабря 1978 года

Айзек Сингер (если верно расслышал имя), лауреат нобелевской премии 78 года, еврейский американский писатель, в интервью акцентировал тезис: писатель должен писать о других, а не заниматься поисками собственного “я”. Вспомнил о М. Прусте и иронично заметил: “18 томов о себе – многовато”. Настораживают пафос, нажим, с которым он делает свои заявления и которые свидетельствуют, по крайней мере, о полемичности его тезиса. “Все великие писали о других” или “великими стали оттого, что писали о других” — вокруг этих положений долго бился Айзек в коротком своем интервью.Что же в нашей ситуации?

Люди отчуждены так же, как и вещи. Потому нет в литературе живых людей. Есть некие проекции воспоминаний и представлений, есть типажи, персонажи, но нет живых людей. До тех пор, пока, по крайней мере – в мышлении, не произойдут радикальные перемены – людей не будет в литературе. Будут Энелы (нелинейники), похожие на людей, и тем в большей степени, чем сильнее и циничней талант художника.

В нашей ситуации этническое “я” обретает приют и убежище в личностном “я”, преобразуя это отдельное “я” таким образом, что оно воистину может стать моделью состояния многих “я”. Поэтому писать о “себе” означает одновременно и писать о “других”, разумеется, в том случае, если это ищущее “себя” отдельное “я” действительно связало судьбу свою с судьбой множества.

Главное: не до жиру. Речь идет не о литературе и тем более – не о славе и титулах. Выжить – вот жесткий, ребром поставленный вопрос. Выжить этническому самосознанию, чувству национальной гордости. Сознание должно освоить всю наличную реальность как целостное сознание, должно обрести способность судить аргументированно, целеустремленно о всех фундаментальных основах и частных факторах нынешнего национального бытия. У нас (мы должны уметь отвечать на все вопросы) на все должны быть готовы ответы. Это не абсурд, это достижимо, если есть система мышления. В борьбе против тоталитарно-колонизаторского режима система национального мышления вызревает как средство борьбы и как ее бесспорно положительный результат.

В начале пути – бунт сознания, и вершится он в миру отдельных “я”. На этом уровне действенны не логика со всем ее категориальным аппаратом, не “союзы” умов, а живое слово, раскрывающее всю глубину бунтующего “я”, его драму, его озарение, его отчаянный протест. Это слово похоже на литературу, но отнюдь ей не тождественно. Оно живописней беллетризма – оно кровоточит, глубже и основательней логики, поскольку в пограничной ситуации между жизнью и смертью дышит истиной, включая и ее надличностный, трансцедентальный, небесно-божественный уровень. Отвергает декоративную метафору, нуждается в образах как в мостах, переброшенных от сиюминутного “я” к вечному.

Как добиться напряженности развернутого в текст слова, при отсутствии занимательного сюжета? (точнее – напряженности читательского восприятия…).

Отчуждены вещи, люди … слово?

Принадлежит ли индивиду его собственный разум?

Где пределы отчуждения?

Где цитадель индивида, гнездилище его неразрушимого “я”?

Что в человеке протестует, взрывается в бунте, отрицании, в отчаянном порыве к тому, что мнится ему “свободой”?

Человек приходит в мир и уходит из него – такова реальность, принимаемая разумом. Единственное, что может индивид противопоставить ей – осуществить в своей жизнедеятельности диаметрально противоположное: уход и возвращение.

Уйти и вернуться – всеобщая, универсальная формула жизни, объективной реальности (для человека) и познания. Этим путем идут науки и искусство.

Так и до Эклезиаста недалеко. Но у него печаль, элегия и спокойствие. У нас же горечь, боль, жгучая, нестерпимая, боль – откуда?

“Индивид не может ничего и именно потому он может все” — парадоксальная красивость? Мудрая истина?

Как бы то ни было – нет здесь ответа на вопрос о предельных (мини – и макси) границах индивида.

Что бунтует в индивиде? Голосящий смысл жизни. Жизни, поставленной в оскорбительное для нее условие тоталитарно-колонизаторской системой. Значит, наша национальная боль – это вопль самой природы человека и ее поразительно уязвимого образования – человеческой жизни.

И если мы слышим голос попираемой в правах своих жизни … если слышим это… и откликаемся на зов, выламываемся из пределов, идем на лишенья, обретаем готовность к жертвенности… если слышим и откликаемся – не говорит ли это о том, что главное в человеке — любовь к жизни, любовь чуткая, как материнский сон, ослепляющая, как обида за брата, возвышающая разум и зовущая к действию, как память. Уметь услышать боль и отозваться – понятие “душа” от того и существует, что категории нравственности не в состоянии объять это свойство, с которого начинается человек.

12 декабря 1978 года

Вопрос, который рано или поздно должен со всей актуальностью встать перед казахской интеллигенцией – отношение к диссидентству и диссидентам.Современное казахское инакомыслие совпадает по времени своего зарождения с русским инакомыслием 3ей волны (Буковский, Политехнический музей, пл. Маяковского и т.д.). Критика Хрущевым культа Сталина. Атмосфера кратковременного свободомыслия, предощущение перемен.

В казахской творческой среде обозначилось своеобразное русло инакомыслия – возрождение “вспоминающей” и “фантазирующей” функций этнической памяти. Другими словами, казахское инакомыслие с первых шагов стремилось решать национальные проблемы в национальных масштабах. В этом направлении были сосредоточены усилия здорового ядра национальной творческой интеллигенции. Отсюда – жанры исторической и научно-фантастической литературы, интерес всех форм гуманитарного знания к прошлому, рост числа и качества музеев, этнографических фольклорных экспедиций, ансамблей и пр., связанные с возрождением тела этноса.

В русском инакомыслии при всем многообразии индивидуальных платформ совершенно явно обозначилась главная тенденция: борьба за демократизацию общественной жизни.

В идеале – казахское инакомыслие боролось за формирование новой национальной действительности, русское – за совершенствование существующей.

Русское инакомыслие решает проблемы внутренние и в то же время – созвучные идеалам существующего цивилизованного мира (демократические свободы, права личности и т.д.). И потому, естественно, отправляется в эмиграцию, находит сочувствующих, организует действия, имеющие далеко идущие следствия.

Мы этой возможности лишены. Отнюдь не по причине того, что нет отваги или возможностей уйти за границу. Это, как говорится, дело техники и особой сложности не представляет.

Прежде, чем мы начнем уходить за рубеж, здесь, на этой земле, предстоит сделать многое, дающее право и основание выходить на связь с силами, оппозиционными советскому тоталитарно-колонизаторскому режиму. Речь идет не о просветительской деятельности, имеющей ныне власть чарующей иллюзии и отнимающей столько сил, вдохновения, времени.

Мы вынуждены начинать с азов – решать задачи антиколониального движения. В цвета экзальтации неизбежно окрашены будут наши первые решительные действия. Предприняты они могут быть только здесь, ибо не умозрительны они по своей сути. Во имя гуманизма и демократии прозвучат выстрелы, прольется кровь – такова навязанная нам историческая ситуация. Нужное слово по природе своей – слово-действие. Родиться может только здесь. Это мы должны понимать ясно и не питать иллюзий насчет возможностей казахской эмиграции. Слово-действие должно сложиться и быть испытанным здесь. Результат очевиден: первый возглас – предсмертный вскрик. Во имя новой жизни. Спас – на – крови. Потом, когда-нибудь, в неблизком будущем наши диссиденты станут желанными и почетными в среде эмигрантов, но не сейчас.

Чем недоволен Сариев? – вопрос сформулирован не точно, не корректно; если пользоваться физматовской лексикой. Ответа на вопрос в этой формулировке быть не может. И все же – оставив в стороне лексические нюансы – против чего протестует Сариев?

Против насилия над его формирующимся национальным самосознанием.

Понимая, что это комплекс ощущений, попробуем (в интересах анализа) развернуть их в плоскости.

Возможные (вероятные) группы противоречий: 1) национальные, 2) личность и партийно-бюрократический аппарат, 3) личность и государственная система.Русские платформы инакомыслия имеют в виду все эти группы противоречий. Рой Медведев акцентирует внимание на 2-ой группе, Сахаров – на 3-ей, Солженицын – на 1-ой (упрощаем!).

Мы занялись первой и до сих пор не касались 2-х последующих (парадокс, требующий осмысления: наименее симпатичным для нас выглядит А. Солженицын, хотя и занимается той же группой проблем, что и мы).

Сфера, более или менее обозримая для прояснения национальной проблематики – культура. Локализуем: художественная культура и гуманитарная наука. Это, видимо различимо, на глаз, но и, кроме того, здесь бьются душа и мозг национальной интеллигенции (так, возникла необходимость в еще одном уточнении – интеллигенция; учтем, чтобы вовремя сделать поправку). Итак, объект – труды и плоды казахской художественной и гуманитарной интеллигенции. Период с 60-х до наших дней (! – двадцать лет иллюзий – !).

Гуманитарные институты Академии, факультеты педвузов, университета, консерватории. Министерство культуры, множество зданий, аудиторий, Творческие Союзы залов, армия профессионально занятых людей. Музеи Общество охраны памятников

Есть одаренные? Есть. Трудолюбивые? Есть. Где результаты?

Анализ высших достижений.

Фильмы, спектакли, книги, исследования, пластика, музыка, суета “обществ” — все есть. На уровне “и мы не хуже”! блестки, вспышки, прорыв природных дарований. Тенденции — хаотичны, хотя и направляемы материальным и моральным (слава, отождествляемая с премиями, званиями, всевозможными знаками отличия) стимулированием.

Над всем идеологический аппарат ЦК, бдительно берегущий интересы государственной системы.

Если бы только цензоры!

Главный цензор – внутренний, гнездится в абсолютном большинстве отдельных творческих “я”. Добраться бы до него и сокрушить, изничтожить. Надежна броня его – здравомысленна.

Очаровать абсурдом. Взорвать здравомыслие. О, ветер перемен, пройдись над городом, всели тревогу и смятенье в утопающие в лености души, зажги в глазах тупеющих огонь безумья, отрицания, ухода вдаль.

***

Чингиза Айтматова (в эти дни идет всесоюзное празднование его пятидесятилетия) в киргизском народе называют “наш жеребенок” — характерно! Слава его сродни славе батыра-борца, стремительного тулпара. Окольным путем пришла она к киргизам. Мир удостоверил славу Чингиза, и они поверили в его величие. Не пророс он изнутри, не взорвал, не всколыхнул собственных соотечественников. Они признали его славу (мудрено ли – на 10 языков переведен лауреат почти всех возможных премий, обласкан Правительством и пр.). Стяжают славу себе палуаны и скакуны – народ доволен. Не та нужна нам слава! И не слава нужна, а глубоко осмысленное, прочувствованное признание тех, кто замешанным-на-крови – ведущих слово-действием был бы сотрясен и переиначен. Чингиз – уходящий тип ратоборцев во имя народа. Настало время – новых, отвергаемых, гонимых, истребляемых, но неистребимых, перестраивающих всю корневую систему национальной жизни.

14 декабря 1978 года

Что за жанр – “Максимы”? (вертится слово в голове, навязывает себя, назойливо предлагает – посмотрим, случайно ли).

***

“Вырван из генетического ряда…”. Продолжение рода – тема, интенсивно разрабатываемая в казахской, киргизской и (очевидно) других тюркоязычных литературах. Исключительное внимание в своем творчестве уделяет ей Чингиз Айтматов (не только в художественном, но и в публицистике, всевозможных интервью). Исторический жанр в сцеплении с фантастикой – воспоминания о предках с думой о потомках. Короче, чрезвычайно популярна ныне мысль о нерасторжимом единстве поколений. Отец-сын – эта связка незыблема в восприятии художников слова, и это естественно для ситуации, когда усилием воли, воображения возрождается физическое тело народа. В нормах традиционной нравственности (в народном сознании, в сознании внимающих) эта связка также свята, незыблема, и какая-либо попытка ее расторгнуть не может не выглядеть кощунственной. С этим нельзя не считаться, и все же.

Как часто словами об отцовском долге (долге перед семьей) прикрывается уход от полного напряжения, полной отдачи сил. “Я не один. У меня семья, дети…” — в канун решительных действий столько раз отступали с этой оговоркой те, кто и не прочь был на словах осмелиться и подерзить.

В ситуации растущей конфронтации личности и государства обостряется альтернатива: либо ты с семьей (и, в конечном счете, с государством), либо – один. Возможны ли случаи, когда семья, разделяя твои убеждения, готова с тобою идти до конца?

В период бунта одиночных сознаний это маловероятно. Если и проявлена будет солидарность, то по другим причинам, и семья как таковая здесь ни при чем. Характерная деталь: бывшие некогда свободомыслящими становятся особо горячими чадолюбцами. Государство в них достигает своих идеальных целей: укрощенные уже не взбунтуют, образуя надежную клеточку в теле монстра. Аналогичное происходит и в мышлении: сломленные инакомыслящие становятся апологетами режима, ревностными (хотя и обескрыленными, маломощными) защитниками его догм и устоев.

“Романтику легко стать ретроградом”.

До сих пор неблагополучие в семье разрывы, разводы и т.д. воспринимаются нами как личная драма. Необходимо увидеть во всем этом социальный аспект. Своим отношением к семье мы, по сути дела, отвечаем на вопрос о признании или непризнании нынешних форм жизни общества.

Недаром Бог, испытывая Авраама, потребовал от него привести на заклание сына. И привел Авраам Иакова, сына любимого.

Мы же всячески оттягиваем встречу с Богом, избираем для себя роль опосредующего звена в цепи поколений, удобно интерпретируем свой личный гражданский долг, возлагая надежды (и тяжкий груз исканий!) на грядущего сына. Не истинно ли другое – отцовский долг исполнен тем, кто с полной отдачей сил исполнил свой гражданский долг? И не об этом ли говорит народный афоризм: не будь сыном отца, будь сыном народа?

В ночь дня, когда сыну моему Магжану исполнилось три года, я увидел сон. Я шел по горной тропе, спускаясь в низины, поднимаясь вверх, и ощущая за спиной дыхание идущего следом малыша. Он шел за мной уверенно, не сомневаясь, не отставая ни на шаг. Горд был я и счастлив.

Не верьте тем, кто скажет: Мурат был лишен отцовского чувства и не любил детей своих. Это ложь тех, кто спрятался в семейный уют и схоронил в нем опасную отвагу.

***

Прочел две повести казахских писателей, о которых похвально отозвался Отежан – “Шеткері yй” Эбіша и “Старые друзья” Ќажѓали. Свидетельствую: нет живых людей в литературе. И не будет в скором времени. Поразительно то, как сами писатели искренне восторгаются написанным собой и коллегами.

С Л.Н. Толстым сравнили Эбіша, “адамды ќурбандыќќа шалуѓа болады бул шыѓарма ушін” (это Ќажѓали об Эбіше). В чем же дело? Почему ликуют из-за посредственных вещей? Оттого, что это “выше нормы”? Неужели литературный вкус их сформирован только этой пресловутой “нормой” и ничуть не изменился оттого, что знакомились они с настоящей литературой? Где концы, где начала? Может быть, и не увидели в классике главного по той причине, что не имеют понимания и потребности главного?

15 декабря 1978 года

Как Иона в чреве кита сижу я в здании СП.

Газават и джихад – знамя Шамиля. Война с неверными – газават, жажда схватиться с врагом – джихад. Джихад – духовная потребность. Вот что следует возродить в памяти из содержания ислама.

Что в путь можно взять из ислама?

культуру времен мусульманского ренессанса;

суфизм (ступени ма`арафат)

джихад.

Из христианства:

разрушение старых скрижалей (“Новый завет” против “Ветхого”);

триединство Бог-отец, Бог-сын, Бог-святой дух;

библейский стиль (по Ауэрбаху)

Из буддизма:

культ бодисатвы (идея возвращения после ухода-достижения);

вера в бесконечное рождение вновь.

Из зороастризма:

испепеляющее пламя полемики;

ницшеанская интерпретация древней религии.

Из конфуцианства:

Его отрицание даосизмом, идея Дао – пути истинного в противоборстве с “ли”.

Из иудаизма:

Идея народа-мессии.

Из индуизма:

Противостояние индуистского времени и пространства материалистическому.

***

Ограниченность “проницательности”.

В беседе с кем-либо N., как человек проницательный, видит подоплеку слов партнера. Знает о нем кое-что, иногда – немало, выстраивает для себя представление о нем и, слушая, слышит больше, чем тот говорит. Знает, что у того “на уме”. Меня подобного рода проницательность коробит. Человек таков, каким выглядит сейчас, когда говорит. Он весь в звучащих словах. Один и тот же человек многолик, многосущностен. Он может лгать, противоречить себе, но все это различимо и судить нужно по данному, конкретному разговору. Так человек-собеседник интересней, богаче, и разговор содержательней, развивающимся становится. Сегодняшний – уже не вчерашний. Видеть каждый день нового человека в старом знакомом, друге необходимо, полезно, продуктивно. Установка “а, знаю я тебя” обедняет беседу, лишает общение перспективы. И для себя то же самое – глаза твои должны смотреть на мир так, будто и они омыты весенним дождем. Бунт одинокого сознания нуждается в надежных средствах самообеспечения, и свежесть видения – одно из них.

Ну, вот, хотел было свежими глазами взглянуть на мир, да мало, что получается. Одного из старых друзей попросил подробно и с обобщениями рассказать о своем деле: с чем он вступал в сферу деятельности (чего хотел), что делал, с чем столкнулся. Знаю его давно, знаю чистоту его исходных намерений и честность. Доброжелательно откликнулся он на мою просьбу, неспеша и вдумчиво рассказывал, и открылась мне до боли знакомая картина. Государство выделяет большие деньги в их сферу. Но попадают они в чрево все той же машины. Карьеризм начальства, малограмотные, но деловые специалисты, умеющие урвать солидный куш и спрятать концы в воду. Буйное цветение принципа “я – тебе, ты – мне”. Бонапартовы начинания карликов-с- властью. Волюнтаризм. Бюрократическая волокита. Интерес к делу только у энтузиастов, как правило, не имеющих средств и возможностей организовать и контролировать дело.

В деликатной системе занят друг мой – связано с историей и историко-культурным наследием. “Знаешь, Мурат, — сказал он в итоге, — возникает у меня ощущение, что чем хуже мы работаем, тем лучше для тех, кто нас субсидирует”. И вспомнил слова некоего генерал-губернатора об архитектурных памятниках тюркской старины: “Чем быстрее исчезнут с лица земли, тем лучше для европейской цивилизации”.

Аналогичное было и с эстетикой кочевья в стенах Института философии, 4 снс и 2 мнс в течение 9 лет исследовали тему.

В денежном выражении 140 000 рублей. Крошечная группа эстетики съела сумму (за нулевую продукцию). “Пишите, но печатать не будем”.

18 декабря 1978 года

Есть в этом городе 100 метров тротуара (по южной кромке сквера, что выходит на улицу Кирова – от Панфилова до Коммунистической), шагая по которому я неизменно, независимо от настроения и степени загруженности заботами суеты, возвышен бываю душой и помыслами. Времени, необходимого, чтобы пройти эти метры, хватает обычно для суждений неспешных и существенных, прямо относящихся к главным жизненным целям. В любую погоду этот тенистый, обсаженный ухоженными деревьями коридор полон для меня мягкого света, приглушенных, слуху приятных звучаний, чистого воздуха, радостно принимаемого полным вздохом легких. Здесь теряют власть надо мной люди и обстоятельства и правила их игры. Крохотный мир как щель во времени, как теплое душистое объятие матери. У входа в него сброшенными остаются напряжение, изрубленные в куски, разодранные в клочья доспехи и фраки самозащиты. Остаются со мной чистая пыль Хивы, густо синеющее небо Алтая и лягушата в теплой воде меркенских озер. Да, это я помню хорошо. Лягушата были первыми живыми существами, в которых я в младенческом возрасте ощутил иное, таинственное, находящееся вот тут же, рядом и в то же время – бесконечно далекое, отделенное плотной, неодолимой завесой. Конечно, были в Мерке и коровы, и свиньи, и птица домашняя – но все это очеловеченное, домашнее, свое. Лягушата были первыми для меня иными, поразившими в то время детское сознание. Сохранилось в памяти весенний день, на берегу теперь уже полностью заросшего камышом Карасу, старшие братья и сестры играют в лапту, я опускаю в теплую, прогретую лучами солнца воду босые ноги, из-под них брызнули в разные стороны крошечные, симпатичные лягушата. Потом уже по прошествии многих-многих лет не однажды вспоминал этот день.

19 декабря 1978 года

Никогда не был индивидуалистом ни по природе своей, ни по воспитанию, да и обстоятельства жизни складывались так, что был все время в коллективе, нуждался в нем и умел в нем быть. Сначала – многодетная семья и школа, позднее студенческий, аспирантский коллективы и общежитие, коллективы мест моей работы. Да и сейчас, в период своего мыслительного одиночества остро нуждаюсь в товарищах (и в соратниках – тоже!), в тех, кто мог бы и праздное время со мной разделить, и деловое. И в записях своих, конечно же, имею ввиду некую среду, ради которой стараюсь и вниманию которой предложить написанное собой намереваюсь.

Правда и то, что тянуло меня с детства к “неформальным”, неофициальным коллективам. Прежде “Ж.Т.” были “советские” — организованное мной в отнюдь неформальную группу юношество ряда соседских улиц, местом вечернего сбора избравшее скамейки напротив железнодорожных касс по ул. Советской (отсюда и имя наше – “советские”).

Так что же? Взяла верх и стала моей жизненной стезей склонность к деятельности в пользу “неформальных” коллективов? Не следует спешить с опровержениями… Есть в этом что-то. Мне удавалось создавать “неформальные коллективы” (память об одном из них свежа уже в нескольких поколениях казахов), контролировать (! – о, это сильное, вдохновляющее ощущение лидерства) их действия, намечать цели, задачи и реализовать их совместными усилиями. Сладкая, редкая близость плана и его осуществления, большого плана и наглядно-результативной его реализации.

Такое может пьянить и влечь к себе, меняя в человеке многое, в частности, готовность его не жить в предписанных нормой пределах, но это бунтарство (скрытое или явное) само по себе, не имеющее нравственной основы. В моем случае это и сложнее, и проще. Тянулся к “неформальным” группам оттого, что в них была альтернатива формальным, в глубине подсознания (в детстве и юношестве, и сознания – по мере взросления) ощущаемым (впоследствии – понимаемым) мной как чуждые, враждебные. Клич, случайно услышанный в детстве, “Бабаханы!” (так называли себя братья Бабахановы) взволновал меня как отзвук, донесшийся издалека, отзвук своего, родного, крайне мне необходимого. Помню, было мне тогда не более 12 лет. Тюркское (протюркское) жило во мне уже тогда. Откуда, как – не ведаю, но трепетал я в возбуждении, слыша воодушевляющие вопли ровесников своих Бабахановых в горах, в драках с ингушами и прочими. В казахской школе, в которой начинал я свое образование, были русские классы. В возрасте с 6 до 9 лет мне пришлось участвовать не в одной потасовке плечом к плечу с соклассниками против русских ребятишек, нас называющих калбитами. Более глубоких во времени биографических корней своих антирусских чувств не припоминаю. С 4-го класса учился в русской школе, имел очень славных, очень русских ребят в друзьях. Вместе много доброго сделали, записки девочкам и прогулки с девочками… начинали вместе. Кончили школу – расстались без попыток удержать, восстановить дружбу. В институте, аспирантуре и далее – друзей русских не имел. Институтская среда (милитаристское востоковедение) многое расставила по местам. Там началось сознательное, целенаправленное действие в пользу суверенности казахов (тюрков), независимости от русских. Назвался казахом, полезай в кузов. В том кузове еще просторно, главное, что вынес за 10 лет жизни в Москве – понимание того, что казахскую действительность нужно видеть как целое (1), в движении (2). Мои опыты осуществить свое понимание на поприще критики и эстетики прояснили невозможность делать это в условиях существующей идеологической цензуры. Между тем, мысли сложились, требуют развития, оформления в слове – устраивают мне пытки ужасные. И нет выхода, кроме как, отринув всякую надежду на мирную, благоустроенную жизнь, пуститься в карьер на бесноватом застоявшемся было скакуне.

20 декабря 1978 года

Ну, вот приближаются конец года и мое 36-летие. По-прежнему немало поступает предложений написать статью, публиковаться. Привычно киваю головой – согласен-де, напишу, хотя знаю хорошо, что не стану этого делать, не буду писать для публикаций в газетах и журналах. Звонок из общества охраны памятников. Предлагают какое-то почетно-деловое место в секции литературных памятников (с одобрения Олжаса, как объяснили). Нужное, полезное дело, но в русле эволюционной гипотезы развития казахской культуры. Здесь можно многое сделать – знаю по делам и идеалам жастулпаровской поры. Но сам я в своем становлении проскочил эту ступень, лет десять назад наложение моих представлений на объективные обстоятельства (созрела-таки идея охраны, становится практикой!) принесло бы результаты. Но сейчас нет во мне прежнего энтузиазма, остыл душой к эволюционным шажкам, взъярился, злей и категоричней стал в своих духовных требованиях. Случись чудо – получи я предложение на любой крупный пост в системе, знаю хорошо и тогда бы отказался, безусловно одолел бы вероятные колебания. Зрелость сказывается во мне необычным – таки образом: не научился говорить на языке жизне-быта, ухожу, ухожу от правил его, ощущая в них игру, забаву, мелкую возню. Да простят мне все, кому не сумел и никогда не сумею оказать деятельной, практической помощи. Кабала добрых дел для меня неприемлема так же, как и любая другая форма суеты.

Не ощущаю (и никогда об этом не задумывался) своего духовного предназначения, но понимаю неотвратимость для себя исполнения гражданского, духовного долга.

21 декабря 1978 года

“Покажите мне любого бунтаря , подстрекателя черни на вашем предприятии, и я докажу вам, что этот человек не ладил в детстве со своим отцом” (из опусов американских психоаналитиков).

О.С. в “Быть и казаться” обыгрывает эту же тему: не выбирайте в вожди людей, ушибленных в детстве. (“Гумера лягнула в детстве лошадь, и оттого он ненавистник всех представителей лошадиной породы”).

Наши доморощенные психоаналитики в моем бунтарстве склонны видеть причины обстоятельства моего рождения в семье Фатимы. Ну что же, в этом есть доля истины. Необходимы уточнения. Впервые я увидел отца в 3-летнем возрасте. С первой встречи до последующих дней его в Кунцевской больнице отношение его ко мне было любовным и добрым. Единственный раз омрачилось оно, когда В.Н. показала ему мои письма Эрнару. Гневное письмо прислал он мне в Москву, но то был воистину отцовский, праведный гнев (хотя не во всем он был прав, в частности, пытаясь погасить мое тогдашнее свободомыслие).

Гордился он мной и любил меня больше, чем кого-либо из детей, об этом говорил и друзьям своим. Каждая встреча с ним была для меня праздничной, и немало было встреч: дома, на Мира, выезды на охоту, в ближайшие колхозы, поездки на Иссык-Куль, дни жизни в Москве (знакомство с Университетом и театрами). Старик Ахмет (чеченец) недавно рассказал мне, что слышал как “Мухтар ругал Лейлу, говорил, ты не должна относиться к Мурату плохо”. Короче, образ отца с детства был мне близок, дорог, не замутнен был какой бы то ни было степенью неприятия. И мать моя, Фатима, очень тактично держала себя в наших с отцом отношениях.

Но рос я в семье Фатимы, вдовы репрессированного поэта. Она пела татарские и казахские песни, читала вслух Тукая и Магжана Жумабаева. О Магжане была очень высокого мнения. Презирала малодушие, робость тех, кто предавал близких в 37-м, рассказывала о них гневно, брезгливо и красочно. Атмосфера дома ее формировала во мне то, что вошло в мою жизнь как стержень ее духовный.

Все мы в детстве “ушиблены”, и этого не следует в себе скрывать. Смотря кто чем. Я “ушиблен” социально. Боль моя многозначна. Попытки снять ее равнозначны попыткам борьбы этнического самосознания за суверенность.

Не печататься и быть в СП – совместимо ли?

Кажется, многие уже привыкли к мысли о том, что я не пишу. Критерий один – “не печатается”.

Сказано ли “Союз печатающихся писателей”? нет, и все же выход (или вывод) из Союза неизбежен.

Ряд писателей проторили тропу для своих книг в московские издательства. Олжас впервые намечает 10 печатных листов в “Советском писателе”. Многие рвутся в Москве быть изданными. Но то было раньше – если вышел в Москве, значит славен. Сейчас издают много и совсем необязательно лучшее. Решает часто личная инициативы и степень близости с И.Е. (консультант “С.П.” по казахской литературе). Много себя издает и переиздает Ануар. Жажда увидеть себя опубликованным остра в нем.

“В партии должны быть умные люди, другого выхода нет: нужно изнутри менять качество”. “Ждать пока кто-то спохватится и призовет к делу, – бессмысленно. Нужно самому что-то предпринимать. Напиши заявление в партию”.

“Нас много, неустроенных. Мой социальный статус зависит от тебя. Войди ты, за тобой многие”.

“Рыцарь печального образа – не дело. В одиночестве атрофируются мышцы”.

“Если мы не сумеем сделать интеллигентным партийно-государственный аппарат и его практику, расплачиваться будут наши внуки и правнуки”.

“Социализм дает много возможностей. Надо их использовать”.

“Время нашего возраста и нашего качества”.

Верно, все верно. Но – не приемлемо для меня. Духовность иным путем себя утверждает в мире, что мне “многие”, когда и детей собственных я вынужден был от себя отторгнуть. Я – эволюционист, другие цели, другой путь.

26 декабря 1978 года

Прочитал “Годы и войны” А. Горбатова (Воениздат, 1965 г.), крупный военачальник – участник трех войн. Глава “Так было” о репрессиях 37-го года с подкупающей простотой, искренностью. Рык дремавшего до времени чудовища – тоталитарной государственной машины. Беззащитность всех снизу до верху. Жестокость, цинизм “ученых обезьян” на Лубянке, в Лефортово (в тюрьмах), страдания, унижения, перерождение в животных тех, кто обвинен был по 58-ой статье. “Уркаганы”.

Не число жертв приводит к пониманию абсурдности ситуации. Массовыми были репрессии 37-го года, многими миллионами исчисляются жертвы. (Рой Медведев знает цифры). Была иллюзия: чем больше жертв, тем быстрее поймут нелепость происходящего. По Горбатову, один из заключенных гордился тем, что на три сотни людей подписал ложные показания, действуя по принципу: чем хуже, тем лучше. Ничего подобного — ненасытный молох репрессий изничтожал миллионы, и не поперхнулся. Убийства пробуждают кровожадность. Обретают силу звериные инстинкты. Моносистема, монопартийность катастрофичны в проявлениях своей жестокости. Сметают все на пути, не считаясь ни с юридическим, ни с моральным правом людей.

Горбатов написал о том, что видел, и книга его увидела свет. Наши – отмолчались. Возможно, пока приглядывались что к чему, упустили время. Соблюдали верность подписке о молчании.

Были ли среди казахов отозванные к делу репрессированные? Три года в лагерях Колымы провел Горбатов и стал перед войной в числе комсостава. А книгу выпустил лишь в 1965 году. Успел (сумел) вовремя. А что же казахи, были ли в числе освобожденных перед войной? Надо выяснить. Цифры, факты… острейшая в них есть необходимость. Неужели никого из наших период репрессий ныне всерьез не интересует? В чем дело? Все в той же склонности забыть ужасное, не одоленное, забыть, как забыли 16-ый год, коллективизацию…

28 декабря 1979 года

В сумасбродных речениях Н.С. узнаю себя. Как в кривом зеркале – то вогнутом, то выгнутом – отразилось многое из того, что сам я говорил. Мои тезисы, мой посыл он доводит до крайности и, лишенные в его воспаленном мозгу человеческого обаяния и человеческой меры, они обретают у Н.С. черты химер, чудовищ. Есть у него и свой, оригинальный, пласт – мания преследования. На какой почве его “раскрепощение”? Близкие его полагают: неудовлетворенность собственным социальным статусом. Возможно, правы, но – частично. Расшатало и бросило его в темную бездну мое присутствие в его жизни, хотя предпосылки для этого у него были и прежде. Долгие годы общаясь со мной, он с недоумением отмечал мою популярность у тех же людей, в тех же обстоятельствах, среди которых ни в чем мне не уступая, находился. Чтобы превзойти, пережимает, становится католиком больше, чем римский папа, роялистом больше, чем король. Выходят нелепости, смешные и грустные, как при всяком утрировании. Впрочем, есть у него ряд реальных заслуг: хороша статья о дуализме, написанная до раскованности”, играет на домбре, и это неплохо у него получается, немало просвещен в тюркологии. Хотя в этом последнем хромает типично: подбор цитат и фактов, достаточно сенсационных и очень удобных для выстраивания концепции “кочевник правит миром”. Широкий историко-хронологический диапазон, но только в выхватывании нужных фактов, а не в осмыслении их в соответствии с конкретной историей и логикой (духом) соответствующих эпох. У Н.С. эта характерная для наших гуманитарных деятелей и целого ряда писателей – истористов особенность опять же доведена до крайности, при которой вся ее негативная сущность становится не просто распознаваемой, но и наглядно-поучительной. В этом смысле, неудовлетворенность социальным статусом является стрессов Н.С., а та степень напряжения, которая выпадает на долю каждого, кто в колодцы истины заглянуть осмелился. Терапия в данном случае не в избрании его на должность снс, а в разумном освоении, умении осмыслить (мыслью одолеть) проблемы, решение которых кажется делом безнадежным, непременно ведущим к абсурдным ответам. Когда Рустем Т. предлагает мне вступить на стезю государственной службы и помочь тем самым “лишним”, “неустроенным”, сколь малую цель намечает он для меня. Помощь нужна интеллигенту (и в этом смысле потенциальному и реальному его носителю – целому этносу) справиться с неслыханной перегрузкой, на которую он обречен, как только начинает прояснять свою ситуацию, формулировать вопросы и искать на них ответы.

***

Пришел-таки я на заседание литературной секции Общества охраны.

Собрались человек 7-8, судя по речам (данным, неуместным, но – содержательным) инакомыслящие, правда, эмпирико-эволюционного плана.

3 января 1979 года

Еще один год прошел. Мне исполнилось 36 лет. На дне рождении было несколько человек друзей, родных не было. Все верно: круг общения сужается, вырван из генетического ряда. Правда 31-го, в канун Нового года, было у меня 2-3 часа чудесного времени – с сынишкой Магжаном установили и разукрасили роскошную, редкую в алматинских условиях елку. “Дядя Мурат” ласково называл он меня. Речь у него хорошая, осмысленная, четкая. Ночь новогоднюю сдобрил своим присутствием А.С. Не спеша беседовали, доброжелательно друг к другу, хотя по всем пунктам беседы высказывали противоположные точки зрения. Что такое А.С. вообще и что он в моей жизни? Родом Ќожа, это многое в нем объясняет: ценитель слова, обладает музыкальным слухом, музыкальной памятью. Вообще памяти его могут позавидовать многие. Язвителен и нежен, агрессивен и беззащитен. Очень начитан. Драматург по основному творческому призванию, режиссер человеческих отношений, нуждается в пастве. Ревнив, незлопамятен. Сентиментален, скрывает это большим набором средств. Творчество для него – состояние, а не конечный результат. В быту, в обиходе претенциозен, хотя и адаптируется в любой среде, в любых условиях сравнительно легко. Важным для него является не абсолютное лидерство, а относительное (относительно ближайшего окружения). По ходу разговора уточнили одну особенность наших с ним отношений, на которую оба обратили внимание: часто случай, случайности подталкивают нас друг к другу. Немного мистифицируя, говорили: кому-то в небесных сферах желательно наше общение и потому он эту свою волю демонстрирует (обнаруживает для нас) репликами (“ремарками!” — уточнил А.С.) в виде порой уж совсем невероятного стечения обстоятельств. Воля этого бестелесно-небесного заинтересованного ощущаема мною давно. Мою первую публикацию (и на казахском, и на русском) ускорил А.С.. Общаясь с ним, учился я казахскому языку, получил много ценнейшей информации этнографического свойства. В западной культуре (не имею в виду музыку) он осведомлен хорошо, но проявляет это свое знание на уровне эффектных перечислений имен, названий, цитат. Западный дух по существу чужд ему, ибо глубоко в нем сидит Восток.

5 января 1979 года

Необходимо, пора уже, сменить образ жизни. Всю прошедшую осень утверждался в ощущении своей выключенности из суеты. Подолгу спал (под утро – утомительный полусон, активная творящая нечто, работа подкорки), отсиживал положенные собою часы (5-6) на работе, где и вел записи в этой темно-синей тетради, по дороге домой покупал “Вечерку”, разогревал ужин и устраивался смотреть TV, почитывал. Иногда зазывал к себе друзей. Не поддался соблазнам что-то для кого-то (официального издания) писать, удержал себя от поездок по приглашению в Москву и еще кой-куда.

В гости ходил в меру. Размеренной и спокойной, короче, была моя жизнь с сентября по январь. Сознательная самоконсервация. Положительное следствие: остаюсь в намерении Книгу написать и в нерасплесканной уверенности в том, что справлюсь с этим. Улеглось волнение, поостыла экзальтированность, неизбежные, во всяком случае для меня, перед серьезной работой. Хладнокровно говорю себе: да, конец мой близок, как только книгу напишу и отпечатаю. Сознательно добивался я этого состояния. Не будь его, историчность сквозила бы в письме. Теперь – все проще. “У меня нет детей, нет семьи, родных, друзей, коллег и пр. – и не было. Я гость издалека и пора мне в обратный путь. Оставляю речь свою. Чтобы понятной вам была, говорю о ваших печалях, заботах, боли на языке ваших представлений, понятий, словесных средств”. Возможно и другое. Тело еще останется в миру, уйдет только душа. “Телу растерзанным быть предстоит. Душе вознестись к престолу тенгри, к черной синеве небес успокоенной. Но пока в согласии живут душа и тело, пора, пора менять покой на иступленье. На то есть право. К ноге, послушная ярость, готовься к бою! Разомни суставы, пройдись по кругу, бочком, бочком, да припадая (и возносясь), скачками в стороны резвись, готовься к бою – разум!”

Ну, вот. И молитва стоящая мне не под силу. О, небо, услышь невнятную, мычащую, обезображенную речь мою. Хочу добра. Принесу себя в жертву. Тюрок я. Один из последних непримирившихся, один из первых избравший путь войны бескомпромиссной. Дай сна поменьше, и еды – поменьше, и друзей – пореже, и службы – никакой. Врагов – пожестче, своих – помельче, и времени оставь в обрез. Уйми случайности, избавь от крайностей (да не совсем!), замкни уста мои, свои — раскрой.

***

Впечатления от знаков доброго внимания со стороны друзей. Уметь говорить “нет!” предельно необходимо не только службам, организациям, органам, но и тем, кто просто рядом, просто близок. Уход – не позиция, а состояние, и потому уходить нужно, не членя – от этого нужно уходить, а вот от этого не обязательно. Скольжение, постоянный уход, отторжение от всего, что не есть единственная цель и не единственные средства, способствующие ее достижению.

8 января 1979 года

В субботу по поводу Н.С. разговаривал с врачом-психиатром. Казах, широколоб, смекающ, уверен в себе. С подтекстом говорил он, перечисляя симптомы ступеней алкоголизма.

Обостренное желание либо быть, либо не быть в обществе друзей. Потеря чувства привязанности к родным. Желание речь держать многозначительную, по существу – резонерскую. Убежденность в собственном избранничестве. Устойчивость идеи – фикс, кажущейся необычайно важной. Ожесточение против условий, препятствующих ее осуществлению, как следствие – протест против строя, общественных организаций. У некоторых – мания преследования, ощущение тотальной агрессивности жизненных обстоятельств против личности. Результат: депрессия или эйфория.

Он говорил не спеша, четко акцентируя каждый пункт. Не оборвал хода мыслей своих и заявил: многие из диссидентов (точнее, сказал он проще и категоричней: диссиденты) не что иное, как алкоголики. Вспомнил и отечественных революционеров: “у нас есть данные, что многие из них злоупотребляли алкоголем”. Полагает, что революционный фанатизм – разновидность болезненной идеи – фикс.

Давно с таким глубоким вниманием я не слушал кого-либо.

Все, что он говорил, имеет прямое отношение не только (и не столько!) к Н.С., но и ко мне. Да, это я – рвущий с друзьями и ожидающий вести от них с жгучим нетерпением, я – сознательно выводящий себя из “генетического ряда”, любящий речи держать многозначительные и верящий в их насущнейшую для людей необходимость. Это я – болен неизлечимо идеей Нового Турана, я – в глубине души убежден в реальном, многозначительном смысле своего кажущегося абсурдным слово-действия, я, говорящий “больше некому” и в виду имеющий: “только я могу”. Весь свой жизненный путь, все , что было в прошлом интерпретирую как солидарное судьбы и моей воли действие для достижения великой цели (идея — фикс) избавить дух и мысль советского тюрка от позора и немощи колонизованного состояния. Протестую против строя? Да, конечно, без тени сомнения и колебаний. Последователен ли? – Характером и направленностью мыслей своих одержим неотвязно, днем и ночью, в снах и бодрствовании. Любую гуманитарную проблему, любой факт своего человеческого общения воспринимаю в аспекте национальной проблематики. Камни, воды, степь и небо распознаю в единственном ключе – борющегося за честь, достоинство, гордую свободу сознания этноса.

Что впереди – депрессия? эйфория? или – достижение цели?

Против мании слежки, преследования есть у меня иммунитет – презрение, воспитанное с детства. Семья Фатимы всегда была в поле самого бесцеремонного обозрения со стороны органов безопасности. Фатима одолевала ситуацию, избавлялась от напряжения презрением, сочно, колоритно оформляя смысл в не совсем (не всегда) цензурном слове.

Итак, похоже, что наша психотерапевтическая служба готовится к встрече с “диссидентами” и весьма своеобразным способом: вооружается методикой, которая позволила бы всякому инакомыслящему, бунтующему сознанию приписать симптомы либо алкоголизма, либо шизофрении. По их логике, всякое отключение от нормы, всякое инакомыслие – шизофрения. (У экзестенционалистов, как сообщил эрудированный врач-психиатр, шизофрения считается особой формой жизни ума и имеет на этом основании права суверенности).

Шизофрения подлежит насильственному лечению – вот где зацепка для гос. служб, чтобы подавить инакомыслие. Один из приятелей моих запасся, как он говорит, 5-6 справками о том, что он в здравом уме. Поможет ли? Навряд… Круг замыкается: кто запасается справками, подозрителен, боится, значит, по их логике, болен и опять же подлежит лечению.

О, если бы правы были наши врачеватели! Не было бы более бунтующей страны в мире, чем Россия с ее колониями. Пьют, пьют везде, крепко, подолгу, изнашиваются, горбятся, деградируют – но не бунтуют. Именно так, обезволивающе, разлагающе действует алкоголь. Так было всегда. Революционеры тут ни при чем. Они последовательны. Дееспособны. Выпадают из норм, правил обыденного поведения, но идут на это сознательно, будучи вынуждены к этому интересами борьбы. Идут на лишения, жертвы. Разлука с ближними – всегда лишение, всегда жертва. Дается с болью. Это не развал семьи, а отторжение от нее силой невыносимых для мыслящего индивида обстоятельств. Сходство внешнее, по сути – глубочайшее различие.

В нашей ситуации не нужно давать органам формального повода для репрессий. Водку, питие ее следует исключить и демонстрировать это нужно публично.

9 января 1979 года

Если бы удалось 9.07.79. поставить последнюю точку в “Уйти, чтобы вернуться”!

Что для этого нужно?

Сразу же после избавления от кубинца (еду с ним в Чимкент), подать заявление об уходе с работы в СП.

Сумею ли продержаться шесть месяцев без зарплаты?

Накоплений никаких, кроме TV, старого приемника и книг.

Отнесутся ли с пониманием Х. и З.?

Как бы то ни было, времени действительно остается в обрез.

Суета все еще агрессивна.

Пока, слава богу, есть здоровье, необходимо засесть за стол и использовать шанс, так долго и многосторонне собою подготовленный. Иду ва-банк.

10 января 1979 года

Ощущаю потребность обратиться к надличностному: с мольбой, скромной просьбой, за лаской и поддержкой, с гневом и яростью, укором, упреком – со словами, теребящими Его призывно и неотступно.

Мне нужен Он. Не рассчитываю на его деятельное участие в моей судьбе, хотя в глубине души допускаю эту возможность (почему бы нет? Разве не чист я намерениями и не я ли – единственный, целиком посвятивший себя утверждению Его пути?).

Не сущность Его мне нужна. На многие вопросы я и сам в меру сил и представлений могу дать ответ. Мне нужно имя Его. Имя Бога моего.

О, Для-меня-безымянный-великий-сострадающий-понимающий-поддерживающий Бог! Оставайся в завесах туч и моего непонимания, оставайся в небесах, в вещах, частицах, в прошлом и в будущем, в зерне и в прахе, в далях, высотах, глубинах – где угодно и сколько угодно долго, не яви ни лика своего, но шепни однажды Имя свое.

Не нужно дыр
Ушных и ни всеведных глаз.
На твой безумный мир
Ответ один: отказ.

Так, или примерно так, писала Марина Цветаева.

12 января 1979 года

Ситуация непростая. Ануар был у Первого. В депутаты СССР не прошел. Многие толкуют, скоро Ануар не станет главой Писательской организации. Взбудоражен А.А. “Как крысы с тонущего корабля разбегаются”, — говорит о тех, кто рядом. В этой ситуации мне, конечно же, неудобно покидать тонущий корабль. Но – не очередная ли это уловка игры случайностей, так долго оттягивающей мою встречу с большим листом бумаги?

Ануар мобилизовался. Думаю, и этот раунд он выиграет. Так, кажется, ему и сказали, теми же сакраментально-нестареющими словами: “продолжай спокойно работать”. Держат А. в страхе, в панике и жмут: давай современность, хватит истории, истреби все, отдающее национализмом. Кубинец, приезд его катализатором своеобразным стал. Не припомню случая, чтобы так дружно, с энтузиазмом наши действующие секретари встречали ин. гостя.

Гостик-то хиленький. Но – и подарки ему, и пакетик, в популяризации – все по высшему счету. Знобит и лихорадит джигитов Ануара. Но – и боевой огонь в глазах у Саина, подъем у Бекежана, Олжас – активен… выиграют раунд. К тому же там, у тех: “решили, что с Ануаром покончено и сцепились теперь друг с другом” (слова кургузого куратора).

Хорош во всей этой ситуации Ќалау. Деловит, спокоен, где надо решителен, где надо – корректен, деликатен. У него свой курс – на пользу дела, понимаемого им хорошо – по-комсомольски. Мое участие или неучастие во всем этом – практически ничего не решает и, по всей видимости, имеет лишь моральное значение. Отошел – не отошел – вот критерий момента. И это меня закабаляет более всего. Случай, когда из чувства товарищества поступаешься фундаментальными планами. Так бывало и прежде… так и должно быть… но сколько можно!

Вновь вплетаться в струи взвихренной суеты, снова с сухим блеском в глазах действовать во власти очередной иллюзии причастности к важному делу. Нет, на сей раз нужно назвать вещи своими именами. Ануар сейчас борется не за гражданскую идею, а за пост. Его джигиты – за то же самое, за место под солнцем. У них есть, за что, зубами накрепко вцепившись, биться на смерть. Их книги в планах издательств, их хорошо оплачиваемые, престижные, с персональными машинами служебные посты и масса других явных и неявных льгот – вот что в первую очередь будит в них энтузиазм борьбы. Я был бы с ними, если бы при всем при этом они сражались бы еще и за настоящее, подлинное, гражданское в литературе. Но не так все будет на этот раз: теперь начнется демонстрация своей гораздо большей, чем у оппозиции, лояльности, объектом ответных ударов станут конкретные люди из числа “оппозиции”, а не согнувшие и тех, и других в духовное рабство условия. Очередная возня подловатых, грязненьких подростков с потрясающе трезвым пониманием всего, что касается их нательных и шкурных интересов.

Утвердился в решении уволиться из Союза сразу же после возвращения с юга. Сказал об этом О.С. Он отнесся с таким проникновенным пониманием, что я тут же стал говорить о том, как представляю себе книгу. Созвучное его умонастроениям было в моих словах, и он понимал. И одобрил. “Нужно высвободить несколько писателей для свободного творчества”. Сформулировал то, что инстинктивно ощущают женщины-матери. “Хотя бы для эксперимента”, — но без иронии, хотя и грустноватой, добавил. А дальше пошло характерное: “колониальное нужно понимать широко. Я считаю, что казахи колонизованы своей природой, укладом жизни. Русские тоже колонизованы, своим историческим наследием, своей действительностью…”.

Немало слов в том же духе, свидетельствующих о синтетичности в О.С. восточно-западного начал, о синкретизме в мировоззрении его политических и гуманистических представлений. Как предостережение против ограниченности, экзальтированности годится, но мы не минуем стадии политической остроты слов, мыслей и действий своих на пути к подлинному гуманизму. Обязательно вернемся к исходному широкому гуманизму, но проставив в этом движении акценты, перестрадав связанные с этим периоды болезненного, экзальтированного роста.

Отстегнуться по всему шву, колониализм увидеть в конкретном проявлении, не размывая границ его расширительным толкованием, обозначить формы его протестующим, бьющимся в ярости, бунте, противостоянии словом – всего этого не минуем. Драму и светлую судьбу рода человеческого понимать начнем избавившись от примитивизма, лености ума, неизбежных для тех, кто отстранен от суверенного решения собственных проблем. Пропахшие дымом походных костров и пороха яростных битв – только такими сможем всерьез говорить о гуманизме, о проблемах общечеловеческого содержания.

Ограниченность летящей в цель стрелы сопутствует нам и, право, не так уж это плохо.

***

Провидцем оказался я. Ануар раунд выиграл. О.С. засвидетельствовал: “Еще вчера А. мог сомневаться, но сегодня уже – нет. Все в порядке”. Ну что же, мне – облегчение. Уйду из СП без каких-либо угрызений совести. Что впереди?

Поездка на юг. Обратно – через Мерке. Мешочек с грецкими орехами.

Заявление об уходе из СП, с немедленным фактическим уходом. Деньги на квартплату, телефон, электричество на весь 1979-ый.

Расторжение связей с хаосом, погружение в космос работы. Полный сон, непременная зарядка, режим питания, режим работы. Дипломный труд на зрелость национального самосознания в словодействии индивида. Осознание собственной делегированности: необратимым прошлым, ищущим, терзающимся настоящим, ответственностью перед будущим, луной, меркенским Ќарасу, макатским Шимурыном, горами советско-китайской границы, гидами Тадж-Махала, пылью, зноем, древностью дорог и сладким виноградом Восточного Туркестана, многодетными матерями, всепонимающими и ничего не предпринимающими старцами, молочным запахом младенцев казахских аулов, алкоголизмом, надломленностью, болезнями души и мозга сверстников. Что влечет меня неудержимо? Мой бог – я видел его не раз в горах, на высоких перевалах, когда раскинув руки лежал на теплой земле, всматривался в близкое, вмиг густеющее и тут же светлеющее небо. Я видел его круто над собой, являет он себя, когда я недвижим, лежаче-созерцателен. Но я человек. Мне свойственно шагать по земле, не запрокидывая головы. Меня влечет мечта увидеть Бога своего спустившимся с зенита на склоны неба, впереди, там, где сойдутся наши пути. Вижу, чуть выше линии горизонта есть мой простор. Там мыслям хорошо. Там предел им в их собственных возможностях, а не в возможностях цензоров, кураторов, немоглупых собеседников. Туда-то путь свой держим – я и надежды тех, кто из среды своей меня вычленил, выделил, в путь-дорогу собрал.

17 января 1979 года

Ну, что же. Осталось несколько страничек темно-синей тетради, так поддержавшей душевное равновесие мое в последнюю осень и в начале последней зимы.

Считанные дни, и я выхожу на просторы большого листа. Ни зим, ни весен, ничего не будет, если надломлюсь в пути, будет бесконечный серый день для души, тусклый с вероятным скорым обрывом день для тела. Будет яркий, яростный, ликующий долгий-долгий день, если книга выпишется.

Добрый знак послала мне судьба. Связано это с поездкой на юг, вместе с Вальдо Лейви, хорошим поэтом, гуманистом, пугающимся всякого ложного пафоса, ищущим человеческое в людях и тонко умеющим улавливать многое в людях и обстоятельствах. Съездили с ним в Туркестан, к Ахмеду Яссави. Холодно, холодно было там. Устойчиво это: в святых местах колонизованность со всем многоликим маразмом ощутима явственней, и не только по причине контраста, а и потому, главным образом, что там она действительно живет как сознательное действие определенных сил.

Плохо Яссави. Нездоровый, злобноватый гул тревожит его прах. Там много злодейства преднамеренного и много консервируемого, ничем не развенчиваемого невежества. Холодно и неуютно было там. Хотя, конечно же, есть бесспорно положительные сдвиги: имеет будущее зал истории тюркских письменных памятников. Но нездоровья больше.

На Вальдо поездка произвела глубокое впечатление. “Одинокая арча” — так назвал он поэму, фрагмент которой днем позже прочитал. Чутко улавливает своеобразие казахской образности. Исраил и Насреддин, и Олег – все руководство отделения тамошней писательской организации хорошо себя держали и вели. Доброе гостеприимство.

Уникален в умении хорошо принять гостя, конечно же, дом Ж. Шотбаева. Там было все: и человек, и этнос, и ритуалы, широта национальной натуры. Не омрачила моего восхищения Ж-ом и некая деталь: просьба подыграть ему в его внутренней, тамошней борьбе. Непосредственно он сделал это, и я ему помог.

И началась серия добрых знаков судьбы: в огромном Ташкенте, не зная города совершенно, мы точно выехали к зданию СП Узбекистана. Передали В. узбекам. На обратном пути в Чимкент я впервые в жизни отведал огромную чашу теплой бузы и на весь долгий последующий путь желудок мой был удовлетворен.

На автостанции времени хватило ровно настолько, чтобы, купив билет, успеть перекусить. Заснул в автобусе надолго, проснулся перед Джамбулом, где предстояло пересесть с “Чулак – Курган – Джамбул” на “Джамбул – Алма-Ата”. Не покидало ощущение, что что-то непременно случится с нами в пути, и – старое: “Со мной все ясно, но другим-то за что?” Впрочем, рассудок диктовал свое – в Мерке не остановишься, не у кого, в Алма-Ате ждет тебя теплый дом. Смирился я. И только в полусне пытался увидеть внутренним взором горы, поля, сады, дома, окружавшие Мерке.

18 января 1979 года

На какой-то остановке в автобус вошла полная, плотная женщина и разместилась рядом со мной. В полудреме спросил ее: где мы? Коротко всхохотнула: “а и сама не знаю. Приехали мы сюда из Луговой”. “Плохо, — подумал я, – проехал Мерке и не заметил”. И вновь ушел в совсем уже печальный полусон. Встрепенулся от шума громких, возбужденно протестующих голосов. Оказалось, переписчики (перепись 79-го года) остановили автобус и предложили всем пройти на автостанцию, на процедуру переписи. И еще раньше, чем увидел глазами, почувствовал, радостно, торжествующе: в Мерке находимся. Деловитые переписчики подгоняли, торопили сонных, раздраженно протестующих пассажиров. Сплошь — казахская команда. В кои-то веки выпало, задержать автобус дальнего следования, обычно проносящийся мимо высокомерно, задержать автобус и, прикрикивая на пассажиров, диктовать им волю – не какую-нибудь – государственную, ощущая за спиной мощь государства, могущество ощущая стоящего за спиной и свое собственное, выпавшее в кои-то века на час другой.

Покрикивали казахи, сурово, слегка куражась, наслаждаясь редчайшими минутами власти – в – своих – руках. Пассажиров это раздражало. Мне забавно было на все это смотреть. И радостно: в Мерке находился! Да, это и есть моя малая родина. Волю свою принятие меня продемонстрировала властно, без кокетства, сусальных церемоний. “Ты – мой!” — и нагнала в морозно-ледяную полночь комично-важных казахов “при исполнении”, мощной рукой пристегнула к месту монстра дорог “Икарус”, остановила, переиначила время, широкую щель в нем распахнула, откровенно, недвусмысленно явила себя в полном голосе, уверенной, гордой стати. “Я есть. Ты – мой. Я – с тобой. Действуй!”

Так было. Нечто подобное я предощущал, но не мог, конечно же, предположить, что все будет так обезоруживающе и так мобилизующе откровенно. Это уже и не знак судьбы, не намек игрой случайностей, а прямой призыв, требовательный, не допускающий ни возражений, ни возможностей иных толкований происшедшего. Благодарю тебя, мой безымянный, за прямоту нрава твоего.

В бой иду собранным, без суеты, без влаги сомнений.

В Мерке дали справочку мне, что там, а не где-нибудь, в 00 часов 17 января 1979 года, я прошел процедуру переписи. Тучный, высокий казах, видимо, учитель школы, заполнявший анкету раздавлен был сходу тяжестью моей фамилии и все время ответов моих на вопросы не поднимал глаз своих в забавных очках, сползших на самый кончик противоестественно маленького на крупном, полном, смугло-лоснящемся лице носа. Отмолчался, затаив дыхание, и в ответ на мое тихое признание: здесь я родился, в Мерке. Рядом с ним сидел безбородый, гладко выбритый старик, типичный сельский полуинтеллигент, в коих самозабвение приятие практики КПСС причудливо смешана с шежіре и шариатом. Он что-то внезапно припомнил, выразил это полувозгласом, да так и замер с открытым ртом. Не открылись эти люди мне, как открылась моя великая малая родина.

comments powered by HyperComments

Новости партнеров

Загрузка...