Естественный отбор

Лицемерная экономика неустойчива, как неустойчив обман…

Самым распространенным и растиражированном номенклатурой мифом было – рынок расставит все по своим местам. И самой лживой спекуляцией из этой серии было о якобы естественном отборе, о равном и справедливом состоянии участников на старте. Но старт-то не был равным и справедливым! Заранее было ясно, во всяком случае, бюрократии, что надо опять распределять и распределять раз и навсегда в узком избранном кругу, по-семейному, сразу и много, что масштабы предстоящего последнего распределения превосходят все мыслимые формальные советские манипуляции. Что только для крайне циничного большого захвата основных средств была подогнана эта стандартная сказка рыночного благородства, выбора самых предприимчивых и достойных. На самом деле равные возможности и естественный отбор стал возможен только там, где что-то осталось в экономической категории для самого рядового человека, а именно — на дне общества. Только в случае физического выживания рядовой массы граждан, не входящих в штучноизбранную номенклатуру, — воистину естественный отбор в самом животном виде имел место и наглядное воплощение.


Так что же на самом деле имело место в деле “естественного отбора” в этой необычной ситуации самого масштабного мирового распределения материальных благ. Какие такие естественные фигуры и психические типы отобрались все той же тоталитарной системой. Для этого мы должны еще раз указать на само качество номенклатуры. Не только качестве, а принципе вербовки, стандартного условия номенклатурного успеха. И через эту призму взглянуть на новобранцев самого колоссального последнего (рыночного) распределения.


Можете не напрягаться и не изобретать велосипеда. Принцип остается и даже усиливается фактом частности. Тоталитарная форма распределения приняла форму тоталитарного рынка. Идейную солидарность, на деле оказавшуюся готовностью к формальной исполнительности, заменило родство семейных интересов, следовательно, человеческая солидарность должна была достичь самого высшего социального принципа единства – родства по крови, интереса семьи. И сотни, тысячи обычных, даже юридических, семей принялись искать родственников, принимать в кланы преданных “приемных” исполнительных продуктов. Естественно, таких ребят растили в местном комсомоле, либо врожденных исполнителей набирали без проблем из провинциальной ниши. Традиционно исполнительные, уважающие право старших просто по воспитанию вчерашние провинциалы, тихони и простые энергичные парни могли достичь и достигли больших высот во власти, следовательно, и в бизнесе, просто на принципе преданности, материальное благополучие их строилось на соблюдении интереса и общего стратегического патернального курса. Этот новый курс партии принял просто привычные в каждой конкретной местности формы. А так как распределение ресурсов было основным занятием старых рекрутов аппарата, лицемеры приучили теперь подданных принимать дары буквально с барских рук. Каждый золотой мальчик, кормящийся с ладони, получивший путевку в жизнь по воле хозяина, быстро менялся из бесцветного состояния в состояние значимости, зацветал на фоне массы “неудачников” всеми цветами престижа и рыночной радуги. Наиболее ярких вида их было два:


Первый тип, “Природный”.


Очень наглый, бескультурный, барханский (провинциальный). Свою серость компенсирует активностью, явной неприкрытой лестью и подобострастием. То, что любому нормальному человеку показалось бы диким, ему же просто непонятно. Поздняя система номенклатурного рабства и персонального вырождения отразилась в нем: он животным чутьем точно знал, что этим бастыкам-выскочкам надо. Такие парни имели врожденную тягу к материальному. Именно распад тела государства и острое желание поживиться на падении соорудило удивительную гармонию между ними и моральным падением общества вообще. Говорят, что предприниматель – это особая категория людей, обладающая сильным психологическим складом и незаурядным творчеством в области материальных ассоциаций. Так вот. Складывалось мнение, что своим “сильным” природным началом они очаровали агашек, чтобы перетащить из одного места в другое некий огромный кусок, значение которого в денежном эквиваленте они представляли очень смутно. Тогда любое перетаскивание государственных осколков в виде припрятанных огромных вещей сулило баснословную выгоду. Наиболее дальновидный подвид такого типа “сильной личности” устроился, наконец, в администрацию, чтобы самому откалывать самые сытные куски, потом перепродавать и ни с кем не делиться. Их заносило так, что выражали они преданность и уважение только первому лицу в данной местности, либо даже самому-самому. Выражение почтения самому-самому превратилось вообще в новую формальную традицию у новых казахов, кыргызов, туркмен просто вместо законов. Если все это дал сделать Он, следовательно, любовь эта была с очень большим интересом. А “сильные личности” умели любить. Они так любили, что выстроили совместно паутину самой отмороженной коррупции, все нити которой цементировала эта противоестественная или, скорее, естественная любовь воров друг к другу. Главная ниточка всегда вела наверх.


Второй тип, “Улыбчивый”.


Стыдись быть бедным и незнатным,
когда в стране есть путь; стыдись быть
знатным и богатым, когда в ней нет пути.


Конфуций.


Очевидно, тихий, скромный, даже бы сказал, слабый человек. Конечно, не совсем так.


Например, он должен при всей покорности обладать неординарными знаниями. Что в них ценилось — так это либо управленческий опыт, либо просто обычные знания. При всем упрощении системы до уровня провинциального дебила, забившего все структуры и органы под соусом национального патриотизма, оставалась одна необходимость, обычная еще по старой школе, — выставление образца. Такая вечно живучая, вечно актуальная аппаратная показуха. Вот именно традиция успешного исполнителя дала другую аппаратную путевку “естественного отбора” талантливому скромному парню себе на уме. Конечно, сила, которой он теперь обладал, была не природной, а системной и властной, что не мешало и его причислить в ранг сильных личностей. Возникает тогда вопрос, что это за такой естественный отбор, который добавляет лишь персонального счастья каждому такому аппаратному любимцу. Картина была бы не полной, если бы не упомянуть сотни так называемых неудачников, которые вообще не лезли в такой осчастливливающий богатством и “славой” аппарат.


Конечно, в этом удачливом и успешном коллективе есть и другие подвиды, у некоторых есть свои существенные отличия и “яркие” оттенки. Но в одном они все схожи: они не самостоятельны, активны на малые дистанции, которые определяет либо система, либо их природный животный инстинкт. И, конечно же, они были набраны с нижних социальных страт с одной такой же утилитарной целью — приобщить их к последней операции номенклатуры, они оказались озолоченными помощниками самого последнего номенклатурного распределения – рыночного. Все же основные места под солнцем с самого начала занимали сами боссы партии, их собственные дети, а также родственники. Только нехватка родственных ресурсов их боссов и благодетелей определила им такой же “рыночный” успех.


Преодоление среды.

Существует самопожертвование ради
других, ради отечества – патриотизм,
не объяснимый никакой выгодой и расчетом.
Это факты, зафиксированные историей.
И свершение их возможно лишь при
наличии пассионарности как энергии.


Л. Н. Гумилев.


Но если же непассионарных приспособленцев вставлять как достойных кадров некоего этноса, можно сказать, что с системой ценностей у этого народа большие проблемы. Можно сказать, что он просто тяжело недужит, точнее, живет одним днем и под девизом “после нас хоть потоп”.


Традиция упрощения.


В конце 80-х бюрократическая экономика окончательно зашла в тупик. Искажения стали необратимы. В результате, вместо адекватной общесистемной реакции и ремонта, продолжалась административная показуха: конвейер изрыгал ту же бюрократическую слюну и бракованную болванку. Крайне низкая по качеству, профессионализму и стареющая по ходу номенклатура пыталась заменить очередной раз дело своей партийной говорильней, и не случайно, что и на этот раз она была мощно представлена самым предельным краснобаем. Это лицо, рожденное, возможно, для более спокойных времен, точнее — сельских будней, было загнано системой наверх почти что силой рока: дело в том, что ни запаса, ни другой возможности у бюрократа с “черной меткой”, то есть попавшего в номенклатурный строй, уже не было. Быть может, он бы и не хотел быть никогда большим секретарем, этот честолюбивый паренек, но система толкала вперед только таких простых пареньков. Система одновременно искала подходящие кадры толковых, с точки зрения ее самой, исполнителей, и тут же страховалась, поощряя простоватых дурачков, среди которых часто попадались зооветеринары и агрономы. Вот такое получилось нагромождение глупости. В конце концов, время у правящих один за другим старичков (и умирающих один за другим) вышло, и им ничего не оставалось, как из своей среды старых партийных дураков извлечь одного более-менее молодого дурака-карьериста. Под девизом “какой солдат не мечтает быть генералом” перли вверх и по качеству, и по количеству “младшие сержанты”. Представленная сама себе эта армия низов системы довела секретарей до персональной инвалидности, а страна и экономика дошла до ручки под генералами-солдатами. Опасность, пробив их склероз, прописала стране горькие таблетки: молодой, забравшись на трибуну, совсем не жалел дряблые уши, нес совершеннейшую околесицу (иногда, правда, останавливался, чтобы послушать аплодисменты, — он очень любил эти аплодисменты, наверное, больше чем кусок с маслом). Тут старики включали слуховые аппараты на полную чувствительность и, зафиксировав родной шум, счастливо шамкали губами, — ничего дурного не ожидалось. Все начиналось привычно и здорово.


Итак, этот “простой человек”, буквально “подарок кухарки”, был слишком слаб для настоящей борьбы: красивый спорщик для колхоза, он был бы просто находкой (агрономическое образование), но аппарат за годы учебы создал из него еще и опытного интригана. Заметим еще раз, что у ревностных бюрократов главным критерием родства было — чтобы кандидат был прост, чтобы никто не мог заподозрить в нем личную опасность. Именно такой “упрощенный” проходил вперед на бюро и без боя. А где прост, в каком месте, здоров ли при этом головой, было вопросом неважным, второстепенным: аппарат готовил исполнителей. Но, когда одному из таких исполнителей предоставлялась возможность руководить, тут уж всем сразу становилось плохо — простота (она, известно, хуже воровства) сказывалась, — такие уж они агрономы. Правда, удачно они вели собрания. Так то, что у последнего секретаря был рабочим только язык, в этом уже не было ничего удивительного — язык был его достоянием. Если бы эта система просуществовала еще, скажем, десяток лет, то с большим успехом был бы поставлен рекорд: еще ни в одной стране не царствовал “породистый”, выведенный правящей корпорацией юродивый. Хотя во внутреннем междусобойчике это был бы, без сомнения, успокоительный компромисс: юродивый правит — какая может быть зависть?! Когда, через несколько лет такому или почти такому хлопали на международной арене, пели дифирамбы, дали Нобелевскую премию мира, наверное, именно такая мысль посещала чью-то голову. Какой-нибудь агентурный специалист смотрел на своего коллегу, а тот, в свою очередь, от смеха отворачивал лицо в сторону. Они без условных сигналов понимали друг друга: “Это добрый человек, но от его простоты мы не потеряем свою голову! У Советов правит почти шут (какая ирония!), вот это подарок. Правда, это мы его карьеру как-то нечаянно “подтолкнули”, случайно: поехали к саудитам, снизили цены за баррели, перекрыли Советам экспортную нефтяную лафу, лишили их экономику жизненных долларов. Этот секретарь — добрый сам по себе, но и добрый из-за своего как бы положения. Мы сделали его добрым вдвойне. Получается, что и “перестройка — наше изобретение”… Но разве мы знали, что запустим такие разрушительные у них механизмы?”


Эта персональная внутренняя слабость наших партийных вождей, а также отсутствие резервов (вот они, расстрелы!) привела к новым бездарным движениям бюрократии. Теперь экономика перешла к открытому падению.


Рассмотрим идеологическую мораль.


Что такое их диктатура? Это диктатура бюрократа. Все советские вожди — мелкобуржуазные типы, все крестьяне. Пожалуйста: как крестьянин любит подворья, так и бюрократ любит должность, как бюрократ служит карьере, так и мужик мечтает о поместье; бюрократ обязан и любит диктовать подчиненным погоду, мужик для профилактики бьет и терроризирует жену; способный бюрократ бежит вприпрыжку за начальством, темный мужик врет сознательно богу; мужик изобретательно пашет землю, бюрократ периодически устраивает реформу, наконец, и тот, и этот себе на уме, мечтают узаконить частную и укрупнить личную собственность. Вся опасность была в том, что в условиях бытовой тесноты и бедности эти ребята получали путевку в жизнь, начинали цикл крестьянской активности. Сквозь терпение и зло, шаг за шагом, год за годом получают они престижную работу и высокие должность. Потом самый всемогущий бог, этот “житель гор”, пресекал любые попытки и претензии к нему новых альпинистов и туристов во власти. По ходу собирает приказчиков, ключников — двор, а также, кроме своего потомства, селекционирует преданную дворцовую челядь: подкармливает молодежь, удовлетворяет ее тщеславие и голод, потом возводит в должностной ранг и ожидает ответную преданность, любовь, благодарность. Тот, кто признал эту мораль, получил хороший костюм, овощи и карьерную перспективу. В любом коллективе находились 2-3 ловкача, подхалима, чтобы “диктатура” жила. Этих ловкачей была тьма, легионы. Выслуживаясь и постоянно выступая с докладом, хлопая в четыре руки и бегая по кабинетам, эти ребята либо молчали, либо по команде надували губы. Самое главное — коллективная мораль, лежащая в основе классической пролетарской диктатуры, окончательно ушла, осталась частная мораль, индивидуально должностной устав наглого трупа: под чутким руководством всей бюрократической партии жизнь выродилась, превратилась в настоящие подачки, где самый хитрый и осторожный бесхребетник получал свой сочный сытный кусок. Кроме того: самый серый и темный представитель этого племени имел под рукой универсальную дубину подавления инакомыслия. Причем, под инакомыслие попадали, как правило, природные способности, критика и совесть. Если ты имел дерзость родиться толковым и держал себя вольно, то ты уже изначально “покушался на коллектив, был контра”. Потому самое отвратительное существо пряталось за коллективную диктатуру, бюрократы били судорожно по пальцам (чтобы не чувствовать опасность). Завистливое подсознание цеплялось судорожно за уравниловку. И самое мощное братство жуликов в истории, принимающие в свои густые ряды, было братство кабинета. Бюрократия — вот она, вот и ее диктатура! Каждый, кто хотел принести рациональное предложение своему начальству, остепенялся, надо же, “диктатурой пролетариата”. Осади лошадь, болван, тебе что, больше всех надо? Так появилась и сохранилась диктатура бюрократа и хама.


* * *


Некоторые знатоки утверждают, что первой причиной кризиса, а в этом историческое родство всех будущих колоний, была финансовая дыра и, как следствие, сокращение производства. То есть, из-за отсутствия сознательной государственной политики. Финансовый, а затем и спекулятивный сектор “смял” промышленность окончательно. Действительно, либерализация сама по себе означает не только свободу мнения, но и, помимо внешней шелухи, подразумевает самостоятельное коммерческое решение. Выбирает судьбу, в том числе и своих денег, уже неважно какого происхождения, пока люди митингуют (либерализация же!) будет новоявленный богатей. Чиновник, а это, естественно, первый либерал, как видим, не потерял, а приобрел еще больший и очевидный смысл для работы. Эта контрастность “долга” приобрела с годами все более и более уродливые формы. “Либерализация”, как нельзя кстати, подошла к кабинетной душе, подошла насовсем, временщиковость малая стала безразмерно большой. Вороватая мораль стала настоящей “государственной” моралью. У той веры были давно уже не те жрецы, но странно, что у настоящей — лица прежние. Чтобы продлить свои служебные годы, а точнее, по-настоящему и открыто служить себе, они и либерализовали библейские каноны. По-настоящему, и это уже теперь видно окончательно, эта их демократия означала поклонение золотому тельцу. Благодаря этому “искусству” они разбирают все новые и новые здания, кирпичи, балки и плиты идут на перепродажу, все, что они хотели получить — они получили при разрушении, но, как известно, денег и золота никогда не хватает. Потому-то блоки и кирпичи буквально от бесхозного старого объекта будут разбираться постоянно, во всяком случае, пока, пока этих самых бесхозных зданий совсем не останется. Вся эта разборка здания будет великой реформой.


* * *


Спекулятивная экономика стала прямой проекцией спекулятивного сознания. Спекулятивное сознание — созревший плод номенклатурного лицемерия; номенклатурное лицемерие выросло из дефицита.


Сродни ли понятия лицемерие и спекуляция? И там, и там присутствуют вроде общие места. Лицемерие — это спекуляция формы, спекуляция — это лицемерие содержания. Таким образом, можно сказать, лицемерие отмечено стартовым моментом у спекуляции, и, одновременно, в спекуляции удесятеряет свою сущность лицемерие. Потому что в основе любой спекуляции лежит земной интерес. Следовательно, в основе исследуемого нами мира лежала не просто большая выгода, но собирало свое тело, материализовалось большое лицемерие. Поэтому между этими понятиями мы не видим существенной разницы. И если убрать слово “спекуляция”, мы скажем: “Да, конечно, — это спекуляция и спекулятивная экономика”. И если лицемерная фикция есть ничто, то и лицемерная экономика неустойчива, как неустойчив обман.

Новости партнеров

Загрузка...