Не маргинализм, но этноцентризм. Окончание

Окончание. Начало см. здесь, здесь и здесь.

***

Я понимаю, что интервью – это не научная статья, и не предполагает выверенную точность высказываний. Но профессор Н.Масанов настаивает именно на таком качестве своих тезисов. Он говорит: “я утверждаю как историк, этнолог и политолог”. Итак, профессору — слово. Обратим внимание на его исследовательский метод.

* * *

Как известно, всякая наука рождается с момента конституирования собственного метода исследования. Современная этнология утвердилась в современной форме в 20-е годы прошлого века, решительно отказавшись от традиции эволюционистов. Так, отец-основатель американской антропологии Франц Боас, критиковал Фрезера и других эволюционистов за “кабинетную этнологию”, за потерю контакта с наблюдаемой “полевой” реальностью, за подведение фактов под заранее построенные эволюционные планы. “Знать детали, детали деталей” — таково техническое кредо нового направления. Знание до “мелочей” позволит, по его мнению, воспринять изучаемую культуру во всей своей тотальности, конституировать ее теоретическую автономию.

“Исследователь должен освободиться от всех своих личных предрассудков и от предконцепций, которые он освоил в ходе собственного становления;

— Исследователь должен найти путь собственной интеграции в изучаемую культуру, изучив язык, живя повседневной жизнью деревни, будучи воспринятым как один из ее жителей;

— Составить коллекцию фактов, схваченных “в действии”, в ходе его свершения, не “уронив” ни одну деталь, ассоциированную в этот акт…”, — таково вкратце, согласно Б.Малиновскому, методологическое требование к исследователю-этнологу.

Профессор Н.Масанов “на поле” никогда не работал и не считает нужным этим заниматься. Поэтому детальное знание казахской культуры подменяется им расхожими мнениями и личными впечатлениями. Эти данные затем встраиваются в эволюционистскую схему. По этой причине, согласно описанию профессора, какую бы область жизни “сельского населения” казахов, ни взять, она полна печального экзотизма. Остановимся на эволюционистском детерминизме несколько подробнее.

Эволюционистам XIX века казалось, что человеческие общества, несмотря на различные типы цивилизаций, — едины и эволюционизировали строго параллельно, проходя, кто раньше, кто позже, одни и те же стадии развития – от дикости, обязательно проходя через стадию варварства, к цивилизации. Один из основных представителей социального эволюционизма Морган ввел дифференцирующие эти стадии более мелкие фазы, на каждой из которых совершалась техническая инновация, детерминировавшая переход на следующую стадию развития. С каждым из этапов ассоциировались особые формы собственности и политических систем.

Морган реконструировал исторический путь человечества от дикости к цивилизованности на примере современной ему моногамной семьи. Тот же путь однолинейного восхождения от магии к науке, обязательно проходящую через религию, постулировал Дж.Фрэзер.

Эталоном цивилизованности в ту эпоху казалась викторианская Англия с развитым экономическим производством, монотеистической религией, с частной собственностью, моногамной семьей и викторианской моралью. Отныне степень “зрелости”, “развитости”, “цивилизованности” определялась в сравнении с образцом — западной цивилизацией. Так появился взгляд на мир, названный позже этноцентристским.

По словам самого Дж. Фрезера метод позволял “следовать за человеком в его долгом пути, его медленный и тяжелый путь восхождения от дикости к цивилизации”. Словом, эволюционистский взгляд на культурные и социальные феномены легитимизировал перспективу, вмещающую в один кадр совершенно разные по типу культуры и общества: казахский аул, русскую деревню, современную городскую цивилизацию западного типа обществ и конденсировать степень развитости, в зависимости от последнего – иерархию цивилизованности.

Но на вопрос, “почему одни народы в своем развитии ушли вперед, а другие остановились?”, ответ находили либо в причинах физических (плохой климат), либо моральных (эмоциональность “примитивных” культур, мешающая ее развитию; разум, творческая воля – европейской, благоприятствующие “развитию”). Вывод, к которому они пришли, был следующий: невозможно достичь цивилизации, если нет контроля “развитых” над “неразвитыми”. Таким образом, эволюционисты оправдали и обосновали практику колониализма, став его теоретиками.

В начале ХХ века теория эволюционизма подверглась глубокой критике. Новое поколение антропологов (F.Boas; позже – R.Linton, Redfield, затем и Herskovits и другие) решительно отказались от эволюционистских идей. Некоторые, например Б.Малиновский, объявляли себя антиэволюционистами, обосновав принцип безусловного равенства всех культур, без привязки к какому-либо показателю технологического, экономического или иного “роста”. Они лишь различны, говорили они, но не иерархизированы как “варварские” и “цивилизованные”, “развитые” и “неразвитые”.

* * *

Как мы помним из курса “Исторического материализма”, схема практически без изменений была перенесена в идеологический багаж большевизма, а затем и введена в курс всех гуманитарных наук.

Большевики апеллировали к эволюционизму для обоснования исключительной роли русского пролетариата как единственной легитимной силы, способной материализовать “чаяния всего угнетенного мира”*. Нет нужды распространяться, каким тяжелым последствиям привела идеологическая интерпретация “особой миссии” одной из социальных групп, пусть даже “наиболее сознательной и передовой”.

Профессор выявляет две части казахстанского общества – “городское и сельское население”. Дифференциация социологических групп по профессиональным, квалификационным, социально-экономическим и так далее критериям – нормальный метод. Но вызывает решительное возражение следующий за этой общей констатацией политический вывод профессора. Если сегодня принять тезис об исключительном вкладе городского населения в политический процесс, приняв заявление о “самом развитом”, то за этим признанием завтра нужно будет юридически закрепить соответствующие привилегии. Не говоря о том, насколько эта идея соответствует демократическим идеалам.

Выявляя эти две категории населения, сравнивая их между собой, профессор констатирует массу фактов, иллюстрирующих его изначальный тезис о дуальных типах мышления и личности: в социальном (групповые связи вместо “анонимных”, носитель родоплеменных отношений), политическом (орудие власти, деструктивный элемент социальной и политической консолидации), моральном (нескромен, кичится происхождением), психологической (групповая самоидентификация вместо индивидуализма, “носитель казахского мышления”).

Выше и в настоящем тексте я пытался доказать научную необоснованность такого рода утверждений. Хочу отметить лишь, что результат таков потому, что как метод, профессор использует составленный им материал для иллюстрации уже готового теоретического проекта, а не анализирует их для проверки гипотезы: действительно ли “маргинал” хвастает своим происхождением”, потому что у него “групповое” мышление, или есть тому социальное объяснение… и так дальше, по всему листу “психотеста”.

Уверенность ученого в излишности такого рода проверок, на мой взгляд, основана на том, что по большевистско-советскому эволюционистскому детерминизму крестьянство, в данном случае “сельские казахи”, априори классифицированы как “прошлое” истории, не имеющее поэтому самостоятельную роль в современном социальном процессе. Поэтому все элементы культуры, так или иначе ассоциированные с “аульским”, в частности и казахский язык, не имеют, по его схеме, историческую перспективу. Такой вывод профессором не артикулируется, но он вытекает из построенной им теоретической схемы.

* * *

Один из проявлений эволюционизма, как мы выше видели, — этноцентризм. Этноцентризм — это идентификация ценностей, привычек, взглядов, вкусов “своей” культуры или “своей” социальной группы с ценностями как таковыми. Важно при этом, чтобы выдвигаемые модели были привычны, то есть взяты из повседневной практики этноцентриста. Этой очевидности достаточно, чтобы считаться истинной.

Профессор берет наиболее привычные ему модели: “городское население”, а именно казахов, “родившихся и социализированных в городе”, идеал — “в третьем поколении”, естественно, русскоязычных.

Далее профессор всеми мерами доказывает ключевой момент своей концепции — почему “городское население” на самом деле “самое развитое”. Так как психологические доводы нуждаются в существенном подкреплении, то в качестве вспомогательных берутся “подсобные” технические средства. Так, профессор берет предельно общие понятия, нуждающиеся в оговорке и уточнении, а на следующей стадии применяет их к конкретным условиям, делая выводы применительно к реальному социальному контексту. Возьмем следующий пассаж. “Среди городского населения существует единое понимание, что мы – казахстанская нация, подданные одного государства, что мы живем в одной стране и на одной территории. У нас общие политические и экономические интересы…”.

Но, если выразиться точнее, то с точки зрения урбанистической этнологии, что означает казахстанское “городское население”: во-первых, есть ли качественная (на уровне идей, ментальностей, поведений) разница между горожанами — кзылордынцами, туркестанцами, семипалатинцами — и жителями станции Отар? Или речь идет только об Алматы? Представляет ли “городское население” социально, этнически, политически однородную и равноправную среду с “общим пониманием”? Опыт свидетельствует, что противоречение интересов наиболее ярко выражено, по крайней мере на уровне идей, именно в среде этого слоя. Поэтому использование этого термина не может дать к чему-то обязывающие выводы.

Один из приемов профессора, — это намеки вместо конкретных фактов. Так, он ссылается на некий африканский пример: “Но в чем же отличие казахского трайбализма от африканского?” — провоцирует он читателя на самые радикальные мысли, — в африканских странах трайбализм основан на том, что их род, клан, трайб – это организация. У казахов никогда не было организаций. Для них трайб – способ мышления. Это фильтр, который сидит в голове каждого казаха”, — заключает профессор.

Если ученый отвергает общепринятое научное положение, то следовало бы говорить об этом несколько подробнее. О каком племени собственно говорит профессор, делая такое замечательное открытие?

У тезиса, на самом деле, другая функция – знаковая. Профессору важно намекнуть на “другие” аргументы, незнакомые непосвященным. Значит, более весомые. Эта техника действует тем вернее, чем “масштабнее” примеры.

На самом деле, разделение родовых обществ по признаку “мышления” и “организации”, это такой же абсурд, как, извините за органицизм, отделить человека от его нервной системы. Идеология родового общества защищает его, с меньшей или большей эффективностью, от распада, давая ему консолидационные силы, мотивации видам солидарностей, в зависимости от них — долголетие во времени и пространстве. Одно невозможно без другого. Кстати, в своей книге “Кочевая цивилизация казахов” профессор посвятил целый параграф родовой организации казахов под названием “Патронимическая и социально-потестарная организация” (с. 144-160).

Ученого, очевидно, интересует не научная сторона, а зрелищная — демонстрация виртуозной техники ремесла: как можно щелчком открывать замки непознанного, если умело пользоваться науками.

Там, где профессор Н.Масанов приводит аргументы, то “читает” их через этноцентристскую оптику: полноценными для него являются “завершенные” формы культур. В тексте интервью он говорит, например, что казахский язык является “препятствием” для получения полноценного образования, потому что не переведены тот и тот, и перечисляет длинный список авторов. Дескать, на русский язык они переведены (идеал), а на казахский — нет.

Согласимся. Но если оставаться последовательным в суждениях, то нужно констатировать и следующее: на русский язык не переведены такие антропологи и этнологи, как R. Bastide, G. Bateson, R. Benedict, P. Clastres, G. Devereux, M. Gluckman, E. Leach, и так дальше и тому подобное. Так сказать, “плоть и кровь” этих наук. Отсюда, можно ли заключить, что в том виде, в каком этнология функционирует сегодня в Казахстане, есть только препятствие приобщению к современной этнологической мысли?..

* * *

Листая Левшина, я нашел следующее описание нравов “киргиз-кайсаков”: “Народ, о котором мы говорим, конечно, не состоит из… каннибалов, не приносит в жертву подобных себе, — писал он, — но какой европеец захочет обратиться в его состояние? Какой мечтатель позавидует обществу людей, которые незнакомы ни с наслаждениями нравственной природы, …которые, закоренев в грубости, …думают, что величие состоит в одной жестокости… понимают только выгоды частные, не возносясь до тени понятия о пользе общей?”.

Левшин воспроизводит тут расхожий стереотип своей эпохи о “дикарях”. Точно такое же “психологическое” описание осталось от его современников о всех русских “инородцах”. Как и многие его современники, Левшин был убежден, что если “туземцы” отстали технологически, то они отстали и морально. Поэтому иначе и быть не могло, чтобы “дикари” не воображались грубыми, злыми, лентяями, хвастунами, жестокими и кровожадными.

Это типичный результат старой эволюционистской парадигмы: если вы описываете культуру не “изнутри”, не на ее “языке”, а наблюдаете “извне”, с высоты “цивилизованной” модели, то остается лишь фиксировать “странности”.

На эти мысли меня навели следующие слова профессора. “У них (маргиналов – С. А.) на первом месте стоит язык, а не уровень знаний и подготовленность ребенка, — говорил он, — вот говорит по-казахски, значит, он образованный человек. Он не понимает, что главное – это гармоничное образование человека”.

Хочется возразить: “профессор, давайте установим о чем говорим”. Но он “режет” уже с другой стороны: “Многие у нас в Казахстане знают только разговорный казахский язык, а не литературный. Современный казахский новояз, напичканный несвойственными для казахского языка арабизмами, иранизмами, тюркизмами, татаризмами и т.д., сами казахи не понимают”.

Комментаторы профессора часто пишут, что аналогичные заявления им делаются из “высокомерия”, то есть вопрос характера. Но я бы сказал — “по праву”. Ученый вводит порядок в хаотичный мир культурных явлений, выявляя и описывая “суть”, иерархизировав изученное по степени значимости. То есть он консолидирует себя с холодным аналитическим умом, бесстрастно (и где-то даже жестоко, но абсолютно этично, ибо научно), называющий вещи своими именами; знающий универсальный и идеальный порядок вещей, и на этом основании имеющий легитимное моральное право провозглашать от имени разума безапелляционные вердикты, оценочные суждения.

* * *

Профессор критикует власть, казахских националистов. Но на деле оказывает им неоценимую услугу. Как известный диссидент-демократ, он своим заявлением дискредитирует демократическую оппозицию. Для этого власти не нужно изобретать дьявольское оружие “промывания мозгов”, а достаточно перевести на казахский язык интервью и прокомментировать его перед избирателями. Послушайте, дескать, что о вас говорят демократы!

Каким образом профессор-диссидент и его коллеги собираются критиковать власть в терминах социальной акции, если суть проблемы (в контексте “села”, например) не социальная, по его мнению, а психологическая?

Профессор помогает казахским националистам семантизировать “плохих”: не говорящие на казахском языке и не принимающие его заботы — “они”; понимающие его сложное настоящее, болеющие за его будущее, и — главное, говорящие на нем – “мы”. И, формулировать лозунги: Долой манкуртов!

Дело не меняет клятва именем трех наук. В сущности это не более, чем вера в магию слова. Авторитетные исследователи, как уже названный Цветан Тодоров (Tzvetan Todorov), американский писатель Эдвард Саид (Edward Said) достаточно убедительно показали влияние на философов, классиков мировой литературы, доминирующих идеологий, умственных традиций времени. В подтверждение этому профессор дает нам немало свежих примеров.

Мне представляется, что политики, в особенности когда они ссылаются на авторитет наук, должны принять на себя обязанность опираться лишь на язык аргументов. Мы живем в обществе, где, к счастью, общественное сознание и мысль формируются не внушениями мулл, а доводами научного знания. Поэтому считал бы моральным долгом ученых не пользоваться именем наук для личных целей.

* * *

P.S. Как показывает современый отечественный политический опыт, стратегия сохранения и упрочения власти существенным образом строится на манипуляции сакральным. Практика разнообразных форм насилия под сенью священного – один из главных ее рычагов. Задача в том, чтобы изучить действие этого комплекса механизмов. В смысле долгосрочной программы, десакрализация отечественной истории и культуры стала бы условием подлинного обновления казахского общества.

Нужна консолидация специалистов гуманитарных наук для исследования “святой троицы”: сакральное – власть – насилие.

Как один из возможных практических шагов, наряду с тем, что уже делается казахстанскими обществоведами, я предложил бы изучить насилие под условным названием: “Антропология насилия у казахов”. В качестве общей идеи такого рода поиска, я осмелюсь предложить, как факультативную схему, материал, опубликованный мной в kub.kz за 29 марта 2005 года под названием “Об одном ритуале доместификации насилия у казахов”. Благодарю всех, кто откликнется.

________________________

* Эволюционизм не представляет особую доктрину, а является стечением многих идейных тенденций, предполагающих и ищущих общие законы развития всего живого. Поэтому к эволюционистскому детерминизму обращаются все те, кто ищет “научную” ссылку для легитимизации практических потребностей группы, партий, их идеологических постулатов. Так, недавно один ответственный государственный деятель заявил, что отечественной демократии — 15 лет. Почему называется именно этот “возраст”? Судя по “дате рождения”, процесс стартовал сразу в момет юридического распада Союза. Следует ли отсюда вывод, что за всяким распадом тоталитарных режимов наступает бесповоротное линейное движение в сторону демократии? Опыт отвергает такую гипотезу. Если предположить, что все-таки “движемся”, то где уверенность, что движение действительно сопровождается эволюцией демократических “клеток”? Как определить “зрелость” демократии, если нет объективного критерия, а критерий реального функционирования отвергается?

Разумеется, нельзя с ходу отбрасывать идею, что эволюция человеческого общества могла представить некоторую повторяемость и вписываться в последовательные категории. Но вряд ли оправданно думать, что все социальные феномены могут интерпретироваться по сценарию детерминированных фаз.

Новости партнеров

Загрузка...