Вопросы после выборов, пока без ответов

Теперь, когда уже и инаугурационные торжества вот-вот пройдут, и общие страсти президентских перевыборов чуть поуспокоились, самое время вернуться к ходу и итогам этой избирательной кампании. Уж слишком много горячих фактов для осмысления (а где-то даже – и для переосмысления) происшедшего, и выводов на будущее, дал нам электоральный 2005 год, чтобы пройти мимо его уроков.

Заранее прошу прощения у читателя за несколько “размазанное” изложение. Но – теперь времени достаточно, а осмыслить надо много, и обстоятельно.

Так вот, и обычные, и удивительные это были выборы…

С одной стороны, итог их был заранее предопределен, и в нем никто – ни с какой стороны, ни внутри страны, ни за ее пределами – не сомневался. С другой стороны, это событие без интриги крайне интриговало всех, и до самого конца.

Опять же, с одной стороны, совокупный политический, административный, информационный и материальный ресурс властного и оппозиционного кандидатов изначально был слишком несопоставим, чтобы говорить хоть о какой-то конкуренции.

А, с другой стороны, на свою заранее определенную победу власти почему-то затратили предельное для них количество нервной энергии, административных и организационных усилий, да и просто несоразмерное количество денег.

Соответственно, совершенно ожидаемую свою победу президентская сторона встретила, будто нечто для себя неожиданное, не только создающее эйфорию на два-три месяца празднеств, но и дающее право делать выводы о сохранении того же политического курса еще и через следующие семь лет.

Обратно симметрично – оглашение заранее известных итогов своего участия в заведомо проигрышных выборах оппозиция встретила как нечто такое, чего она никак не ожидала, и к чему никак не готовилась.

Заметим: и после парламентских выборов 1999 года, и после таких же образца 2004-го, когда кандидатов демократических сил “кинули” практически так же, эти оба раза служили не спаду оппозиционных настроений в стране, а, напротив, толчком к их усилению и консолидации всех “не пропущенных” кандидатов и партий. Тогда, оба тех цикла, неудачи на выборах расценивались не как усиление властной стороны, а, напротив, как некая предтеча скорого (уже – вот, вот…!) краха авторитарного режима. Теперь же все прошедшее с 4 декабря время демонстрирует нам нечто обратное, причем налицо не просто объяснимый еще спад настроения на пару недель – месяц после неудачи, а некий концептуальный “кризис жанра”: наряду с зияющим отсутствием принципиальной самооценки в верхах, снизу пошли разговоры о необходимости полного переосмысления как целей, так и методов…

Ну что же, уже одним тем хороши эти выборы, что кое-какие вполне назревшие вопросы после них уже нельзя не задать. Чтобы честно самим же на них ответить.

И среди них такие:

Что ожидалось, а что – нет?

Повторим: самое интригующее во всем том, что предшествовало перенесению очередных перевыборов президента Назарбаева на 2005 год, что предваряло и сопровождало ход избирательной кампании, и что определило ее итоги, так это то, что постоянно держащая всех в напряжении интрига развивалась, нагнеталась и усугублялась при… практически полной предопределенности-предсказуемости всего происходящего.

Действующий президент должен был победить в первом туре – он и победил.

Акимы должны были продемонстрировать максимальное использование административного ресурса, а избирательные комиссии свою полную одностороннюю ангажированность – они это и продемонстрировали.

“Независимые” наблюдатели от СНГ и других стран “третьего мира” должны были выставить априори положительную оценку “демократичности” выборов, а от ОБСЕ и США – априори дипломатично-критическую.

В общем, все так и произошло.

Ни Майдана, ни любых иных подвидов “оранжевой революции” в Казахстане не должно было произойти, даже в попытках.

Никаких попыток и не было.

Единственный действительно “внеплановый” эффект, к которому никто заранее не готовился, и который оказался неожиданностью для всех участников: это повышенный процент голосов в пользу президента.

Отсюда и все прочие неожиданности: неожиданно низкие проценты остальных участников, неожиданно быстрая и повышенно критическая реакция ОБСЕ, неожиданно высокий градус радости одних, и разочарования – других.

Между тем любая неожиданность, это всего лишь отклонение от того, на что был сделан расчет. А в таком случае вопрос:

На что рассчитывала президентская сторона?

Простой, казалось бы, вопрос: а что, собственно, ожидали от этих выборов сами претенденты и члены их команд, заинтересованные наблюдатели и просто широкие массы населения?

Однако ответ на него вовсе не прост и далеко не однозначен. Более того, чем глубже нам удастся копнуть хотя бы под основные корешки этого многосложного сплетения, тем понятнее обнажится как нынешняя политическая картина, так и ее перспективы.

Что касается президентской стороны, то ее официальная установка, — единственная из всех, была сформулирована вполне понятно как качественно, – убедительно выиграть, так и количественно – набрать порядка 70% голосов “за”. Вернее, количественная мера (69%) была оглашена как бы полуофициально – устами советника Ертысбаева, который, как всем известно, доносит до публики исключительно только свое собственное мнение, но и при этом, — как бы не совсем только свое.

Точно также установка на убедительный выигрыш была доведена до общественного мнения не в той или иной количественной мере, а именно качественно – через массу официальных заявлений, в том числе и на уровне самого президента, о твердом намерении властей провести всю компанию исключительно честно и не допустить никаких нарушений избирательного законодательства. Для чего был выпущен даже целевой президентский Указ.

Позиция, надо сказать, вполне внятная и, безусловно, грамотная. Действительно, поскольку массированная предвыборная кампания (проведенная еще до назначения выборов) в сочетании с (в целом благоприятными) внутренним социально-экономическим и внешнеполитическим контекстами позволяла Администрации рассчитывать на реальное большинство голосов казахстанцев, это самое большинство следовало бы обеспечить без тех явных злоупотреблений и фальсификаций, на которых “ловились” избиркомы во все прошлые электоральные кампании.

Вполне объяснимо и “предвидение” именно 69-70%, необходимых для убедительной победы. Поскольку именно такая количественная мера поддержки не шокировала бы, с одной стороны, международное демократическое сообщество, и отделила бы казахстанского президента от других несменяемых властителей, насаждающих, известными методами, тотальный “одобрямс” подданных. А с другой стороны, эти же самые оптимальные 70%, в сочетании с явкой примерно 75% избирателей (что также близко к той верхней планке, которая считается объяснимой и приемлемой в США и Европе) давали бы победителю 50 и плюс еще 2-3 процента голосов всех взрослых граждан. А это – тоже политический оптимум между тем уровнем поддержки абсолютного большинства населения, который были бы готовы признать достоверным западные партнеры Казахстана, и тем, что необходимо Ак орде для демонстрации прочности своих позиций внутри страны.

Опять же, с позиций самого заведомого победителя, совсем несложно было просчитать заранее тот предел, за который власти постараются не пропустить кандидата объединенной оппозиции. То есть, еще до начала избирательной кампании было ясно, что Жармахану Туякбаю “светило” только шесть с чем-нибудь процентов, но никак не семь и не выше семи. Семипроцентный предел в данном случае являлся такой же точно скрытной, но принципиально важной политической антитезой задачи самого президента по набору не менее чем абсолютного большинства голосов избирателей.

В самом деле: поскольку по казахстанскому законодательству именно 7% поддержки избирателей являются тем политически значимым рубежом, который отделяет партии, получающие право на хотя бы один парламентский мандат, от всех тех “прочих”, которые вообще не имеют права говорить от именно избирателей, постольку лидер потенциально преобразуемого в партию объединения “За справедливый Казахстан” и не должен был перебраться через этот барьер.

Что имело (и имеет) хотя и косвенно-символическое, но практически важное политическое значение именно для послевыборного периода.

Из каковой политической арифметики, между прочим, следовал и такой очевидный политологический прогноз, что кандидату ЗСК “светило” отнюдь не второе, а только третье место. Вторым же, с высчитываемым как арифметически, так и политтехнологически результатом, — в районе восьми-двенадцати процентов, должен был финишировать Алихан Байменов.

Почему мы так безапелляционно утверждаем, что именно такой расклад голосов был единственно оптимальным для администрации президента, и предварительная нацеленность была именно на него?

Здесь надо понимать разницу между тем:

Что было нужно Астане до выборов, и что будет нужно после?

Еще начиная с перехода в персонально антипрезидентскую оппозицию Акежана Кажегельдина и создания РНПК, а позднее – с появлением ДВК, Астана, хочешь — не хочешь, должна была сохранять полный контроль над избирательными комиссиями и, соответственно, над составом законодательного органа. Пропускать “радикалов” в парламент означало бы рисковать будущим переизбранием президента. Что кстати, продемонстрировал пример Украины, где Ющенко смог на равных противостоять всей властной машине, прежде всего, потому, что до президентских он успешно прошел через парламентские выборы и имел собственную партийную базу в Верховной Раде.

После перевыборов же Ак орде объективно полезна некая политическая компенсация предыдущей вынужденно жесткой линии, путем “умиротворения” внутриполитической обстановки, хотя бы и формального.

Почему еще до своих выборов президентом и был провозглашен план политических реформ на 2006-2009 годы, включая и его собственное председательствование в новой НКВД.

А такому председателю, в отличие от назначенных им ранее предшественников – Мухамеджанова и Утемуратова, разумеется, никак нельзя допустить, чтобы Госкомиссия по демократизации опять стала лишь односторонней “говорильней”. И здесь принципиально то, что хотя бы относительный успех работы будущей комиссии определяется не количественным наполнением ее представителями провластной стороны, а именно способностью привлечь к работе оппозиционное меньшинство и добиться участия этого меньшинства в принимаемых решениях.

Хотя бы потому, что без достижения договоренности с внутренней оппозицией в том или ином плане политического реформирования, нельзя будет получить и одобрения этих планов со стороны США и Европы. Что в конечном счете жизненно необходимо для Астаны. Тем более что вопрос о председательствовании в ОБСЕ отнюдь не снят с повестки, осуществимость же этого плана решающим образом зависит не от Центризбиркома или МИДа Казахстана, а как раз от казахстанской оппозиции.

Да и внутренний контекст не менее важен, поскольку оппозиция (какие бы проценты не получала она на выборах) не просто существует в реальности, но и является объективным фактором внутриполитической обстановки в стране.

(Со сказанным здесь, конечно, не согласятся сторонники того мнения, что Астана спокойно может игнорировать теперь как собственную оппозицию, так и позицию Запада. На это могу сказать лишь, что ничто не может помешать любому индивиду действовать во вред себе же. Мы же здесь говорим о рациональном и адекватном политическом поведении.)

Так вот: именно указанный расклад и обеспечивал бы оптимальное для власти ранжирование и разделение демоппозиции при поствыборном урегулировании: ни один из соперников Ел басы не смог приблизиться к нему на политически значимую дистанцию, зато их несколько, и все они – конкуренты друг-другу.

Таков, повторим, был бы самый выгодный расклад для власти, который, будь он осуществлен, стоило бы назвать мягким.

На деле же все получилось гораздо жестче: “запланированный” для него результат показал лишь кандидат ЗСК, тогда как Алихана Байменова “отбросило” резко назад, самого же президента – “подбросило” резко вверх.

Насколько этот эффект был запланирован, или явился неожиданностью для самих властей – об этом чуть позже, пока же стоит спросить:

На что рассчитывали претенденты?

Про Мэлса Елеусизова и Ерасыла Абылкасымова говорить не будем, это не слишком интересно.

Алихан Байменов: для него самого и для “уведенной” им партии “Ак жол” (а также и для президентской стороны тоже, что не менее важно) единственный смысл выдвижения в качестве кандидата заключался в занятии именно второго места. Что только и обеспечивало достаточно внятное продолжение этого политического проекта в поствыборный период. Собственно, именно эту свою задачу и подразумевал Алихан Мухамадиевич, когда публично делился надеждами пройти во второй тур.

Соответственно, как третье место вообще, так и унизительно низкий полученный им процент, — это не просто неожиданность, а – чрезвычайно неприятная неожиданность, ставящая под вопрос дальнейшее существование его в качестве политика первого ряда.

Теперь надо бы сказать о “Справедливом Казахстане”, однако здесь нам приходится остановиться, поскольку публичную установку на победу комментировать трудно, другие же нам не известны.

Конечно, если исходить только из социологических реалий, то рассуждать можно было бы так: хотя в Казахстане от половины до, возможно, двух третей населения более или менее удовлетворены своим положением, то уж одна-то треть, точно, — и это признается экспертами с любой стороны, составляет так называемый протестный электорат, на голоса которого блок ЗСК вполне мог бы рассчитывать. Но и эти 25-35 процентов – далеко не весь потенциал оппозиции, поскольку (и это – тоже признаваемый всеми факт) большинство избирателей хотело бы перемен. Плюс, такое совершенно объективное явление, как усталость общества от многолетнего несменяемого правления одного человека. В целом же (и это тоже трудно оспорить) за формулу “перемены без потрясений”, безусловно, проголосовала бы подавляющая часть казахстанцев.

Итак, рассуждая прекраснодушно, можно было бы предположить, что у ЗСК были все шансы повторить, или даже превзойти, позапрошлогодний результат партии “Ак жол”, которая по официальным данным смогла завоевать парламентский мандат, а по неофициальным – набрала до 35 или даже выше процентов голосов избирателей.

Однако такая направленность рассуждений-ожиданий, совершенно оправданна и естественна для любого нормального и грамотного человека, просто интересующегося политикой. Но без знания и вникания его в наши конкретные казахстанские обстоятельства рождаются предварительные ожидания-иллюзии, после крушения которых естественно нынешнее разочарование.

Что же касается этих самых конкретных обстоятельств, знание которых до того гарантированно избавило бы от неоправданных иллюзий и разочарований после того, то достаточно было только иметь хотя бы самое общее представление о президенте Казахстана, и о казахстанской избирательной системе, чтобы заведомо и твердо уяснить для себя две вещи: что Нурсултан Абишевич Назарбаев никому из соперников не позволит набрать ощутимое число голосов и что наша избирательная система способна выполнить любую политическую установку власти.

Поэтому оставим на следующий раз вопрос о том, на что все же рассчитывал “Справедливый Казахстан”, и попытаемся разобраться с другим вопросом:

Сколько все же голосов получил победитель?

И сразу же признаемся, что рассуждать на эту тему можно лишь приблизительно, поскольку реальный расклад голосов на выборах остается секретом не только для проигравшей, но и для победившей стороны тоже.

Здесь все дело в двух специфических свойствах: самого нашего общества и нашей избирательной системы.

Люди наши, сохранив с советских времен привычную опаску перед государством, добавили к этому такие уже новорыночные реалии, как оглядку еще и на новых своих хозяев – частников, работодателей. Страх потерять работу или учебу, нажить себе, родным или близким неприятности – он вообще занимает важное место в жизни любого нормального казахстанца, а уж в избирательную-то кампанию эту накачку властная сторона использовала вдвое — втрое.

И, несомненно, такая внутренняя установка-подстраховка накладывается на любые даже как бы скрытые от начальства действия массового рядового гражданина – находится ли он в закрытой кабине для голосования или участвует в анонимном соцопросе. А насколько это сказывается на окончательных результатах – об этом можно высказывать лишь предположения.

На проводимых по заказу Астаны закрытых соцзамерах, может быть, и не очень сильно сказывается (говорят, данные по Южно-Казахстанской и Атырауской областям реально напрягали Администрацию), а вот, например, данные экзит-пула – про них можно уверенно сказать, что они заведомо завышены в пользу действующего президента. Поскольку для любого выходящего с избирательного участка нормального гражданина вопрос: “А за кого вы только что проголосовали?”, – является фактическим и публичным тестом на лояльность государству. С соответствующей его нормальной реакцией.

Что же касается избирательной системы, то она у нас сейчас именно что переходная. То есть, власти уже более-менее научились обеспечивать успех за счет того, что можно считать электоральными технологиями. Как почти вполне законными (телеканал “Хабар”), так и, мягко говоря, сомнительными, но формально Закон не нарушающими (проведение президентской избирательной кампании еще до объявления выборов).

Но при этом собственно избирательная система сохранила от всех прошлых лет и практиковала на этих выборах тоже и привычные свои подделки. Начиная с многократного голосования одних и тех же педагогов на разных участках и кончая прямыми подбросами бюллетеней, а также конечной правкой протоколов.

Разумеется, из того неоспоримого факта, что нынешняя избирательная система настроена на фальсификации, вовсе не вытекает, что она только ими и занимается, и вообще массированно их использует. Вопрос: насколько финальный результат обеспечивается реальным волеизъявлением граждан, насколько – использованием адмресурса и выстраиванием подконтрольного электората, а насколько – уже и прямыми подтасовками, имеет не количественный, а лишь качественный ответ: примерно настолько, насколько это требуется и насколько получается.

Что характерно: все эти разнообразные манипуляции-махинации – они какому-то централизованному спецучету не подвергаются, и общий уровень искажений, поднимаясь по инстанциям, остается “вещью в себе” и для самого подводящего итоги начальства. Да, собственно, и в самом нижнем звене – в участковых избирательных комиссиях, всеми теми натяжками и прямыми фальсификациями, с помощью которых председатели и секретари обеспечивают требуемый результат, занимаются, как правило, только они сами, и как бы по секрету, а потому и локальное знание того, как же все было на самом деле, дальше каждого отдельного участка особо и не уходит.

Понимая все это, мы отнюдь не станем утверждать, что результаты голосования на данных президентских перевыборах были грубо искажены в пользу победителя. Да, нынешняя избирательная система способна довести хоть явку избирателей, хоть расклад голосов, до любой необходимой величины, но вот какова же была эта необходимость, насколько 91-процентный результат отличается от фактического волеизъявления избирателей, насколько он был задан заранее, а насколько — явился сюрпризом и для самой власти — об этом можно судить по-разному…

Ходит слух, что один из самых искушенных акимов уже в последние дни перед голосованием с данными соцопросов в руках убедил руководство, что во вверенной ему области народ любит президента не на 75, а на все 90 с лишним процентов. Может быть, что-то такое и было тем более, если новый состав правительства даст нам подтверждение этой версии. Однако уверен, что такое простое толкование уводит нас от сути всего происшедшего. На самом деле, все произошло еще проще:

Власть напряглась, задействовала именно что все свои ресурсы и технологии, как законные, так и другие, и выдала максимальный для себя результат. Который, будучи действительно максимальным, оказался в значительной мере неожиданным и для нее самой.

Напряглась же власть именно на “Справедливый Казахстан”, а вот вопрос – почему организация, показавшая столь арифметически малый результат, смогла эквивалентно напрячь такого гиганта – его давайте разберем в следующий раз.

(продолжение следует)

comments powered by HyperComments

Новости партнеров

Загрузка...