На кой ляд номадам демократия западного образца?!

Казахи и кыргызы – братья. С этим, наверное, никто не станет спорить. В царской России, при проведении первой общегосударственной переписи в 1897 году, сочли, что они есть один народ. И посчитали их вместе. Из-за этого до сих имеется путаница в оценке того, сколько же казахов и сколько же кыргыз было зафиксировано при той переписи. Авторы, которые обращаются к этой теме, называют самые разные цифры. По одним данным, насчитали тогда, скажем, казахов 3 млн. 787 тыс. 222 человека (в том числе: мужчин – 2 млн. 019 тыс. 283 душ, женщин – 1 млн. 767 тыс. 939 душ), а по другим – 4 млн. 084 тыс. 139 человек (в том числе: мужчин – 2 млн. 176 тыс. 623 душ, женщин – 1 млн. 907 тыс. 516 душ)… Правда, после установления советской власти эти два народа были разделены не только официально, но номинально: киргиз-кайсаки стали называться казахами, а кара-киргизы – просто киргизами. Каждый из них получил свою автономию в составе РСФСР (Российской Социалистической Федеративной Союзной Республики). А статус отдельной союзной республики оба они получили спустя почти 14 лет после создания СССР, лишь в конце 1936 года, тогда как узбеки и туркмены удостоились такой чести еще в 1924 году, таджики в 1929 году. По тогдашним понятиям, этнос, возведенный в ранг союзной нации, считался обладателем полноценной (в рамках СССР, конечно) государственности. И, видно, в Москве имели свои представления о том, какие из центральноазиатских народов в первую очередь достойны такого статуса.

Именно таким своеобразным подходом Кремля к оценке способностей национальных республик региона создать и поддерживать свою государственность, судя по всему, и объясняется то, что узбеки (чья численность при переписи 1897 года составляла 726, 4 тыс.) и туркмены (тогдашняя же численность – 248,7 тыс.) получили союзный статус раньше казахов и кыргыз на 12 лет, а таджики (численность в 1897 году — 350,3 тыс.) – на 7 лет. Ведь общее количество представителей этих трех народов вместе взятых (1 млн. 325,4 тыс.) в царское время было меньше численности одних только казахов (4 млн. 084 тыс.) 3 с лишним раза. Почему им было отдано предпочтение? Ответ вполне ясный: узбеки, туркмены и таджики воспринимались как народы, имевшие свою какую-никакую оседлую государственность. Прежде всего, это — Бухарский эмират и Хивинское ханство, которые сохраняли свою (хоть и относительную) независимость вплоть до распада Российской империи. Народы, которые имели решающий вес в этих прежних государственных образованиях, — узбеки и туркмены – первыми получили от советской уже Москвы статус союзных наций. Таджики же, которые были связаны с упраздненным еще в XIX веке русскими Кокандским ханством, а также все с тем же Бухарским эмиратом, удостоились такой чести пятью годами позже. А казахи с кыргызами, которые считались кочевыми народами, никогда не имевшими своей оседлой государственности, получили статус союзных наций только после того, как они прошли через процесс коренизации или перевода на оседлость. Это стоило гибели половины казахского населения того времени.

Вот так создание государственности казахов и кыргыз практически совпали с их навязанным извне переходом на оседлую жизнь. Поскольку процесс этот был принудительным и, что самое главное, практически (по историческим меркам) мгновенным, получившийся в итоге общественный строй оказался во многом искусственным. Таковым он остается по сию пору. То есть казахская и кыргызская государственность на практически стопроцентной оседлой основе – это результат, во многом, волюнтаристского социального эксперимента коммунистического режима. Но она, эта государственность, есть. Ее международное признание – свершившийся факт.

Но она по сию пору вынуждена развиваться не столько следуя своим внутренним общественным закономерностям, сколько по навязываемым извне жестким требованиям. Ничего путного из этого, в конечном итоге, не получается. Уже сейчас казахи и кыргызы, в огромном большинстве своем, утратили связь с многовековыми общественными традициями своих народов, при этом так и не адаптировались сколько-нибудь удовлетворительно к снова и снова меняющимся социально-экономическим условиям в Казахстане и Кыргызстане. При такой реальности рано или поздно создается ситуация перманентной нестабильности.

Коммунистов на Западе, помнится, было принято обвинять в волюнтаристских экспериментах вопреки естественному ходу социальной эволюции. Те, кто с начала 1999-ых г.г. извне навязывает таким постсоветским республикам, как Казахстан и Кыргызстан, “демократические правила игры”, судя по реальности последних лет, явно мало чем отличаются от них в своем подходе. Впрочем, поговорим об этом подробнее.

Западные авторы, специализирующиеся на анализе ситуации в бывших советских республиках, в последнее время стали в один голос говорить о том, что бывшие в начале 1990-х г.г. незыблемыми представления, будто бы реформы в этих странах могут быть проведены быстро и относительно безболезненно, оказались обманчивыми. Иными словами — прекраснодушной иллюзией. Такое впечатление, что это и есть самый главные урок, который они вынесли из пятнадцатилетнего опыта содействия со стороны США и Западной Европы проведению политических и экономических преобразований в новых независимых государствах (NIS) на одной шестой части суши. Но подобный ход мыслей производит довольно странное впечатление.

Ибо западному человеку больше, чем еще кому-либо еще, должно быть понятно то, что механическое перенесение американско-западноевропейской общественно-политической и экономической модели на инобытийную почву не только не приводит к ожидаемым переменам, но и зачастую порождают уродливые явления. И не нам здесь в Центральной Азии учить его в этом плане чему-то новому.

Да, в принципе альтернативы демократии нет. Как говорится, в идеале она, быть может, отнюдь не самая лучшая модель общественного устройства, но на практике ничего лучшего человечество еще не изобрело.

Однако столь же очевидно и то, что подлинной демократии без опоры на соответствующие созидательные экономические возможности общества нельзя построить. А под таким словосочетанием подразумевается, прежде всего, высокий уровень – в первую голову! — производственной культуры. Это тоже, разумеется, не наше открытие. Еще Бернард Шоу говорил так: “Демократия не может стать выше того человеческого материала, из которого составлены ее избиратели”. Так что нет ничего удивительного в том, что демократия представляется естественным явлением в странах или обществах, население или члены которых главным образом состоят из североевропейцев и протестантов.

То есть из носителей так называемого “industrial mind”, что переводится как “индустриальное сознание” или “индустриальное мышление”. Да, такой вывод отдает воспеванием расовой и религиозной исключительности. Но насколько он справедлив? На этот вопрос можно ответить так. Когда наши люди, исходя из своих личных впечатлений, говорят “как в цивилизованных странах” или “как в цивилизованных обществах”, они, конечно же, в первую очередь имеют в виду то, что увидели в североевропейских странах или обществах, где превалирует протестантское население. Вы, уважаемый читатель, уже многократно слышали, наверное, разговоры о том, что, мол, “настоящий социализм уже построен в скандинавских странах”. Но на самом деле там наиболее полное воплощение обрела демократия. Ибо демократия – это, как мы понимаем, справедливость. И прежде всего – социальная справедливость.

Что же касается реальности постсоветского пространства, и тут упомянутый выше вывод нашел свое подтверждение. Для всех стран СНГ образцом успешного осуществления политических и экономических реформ являются государства Прибалтики . Им принято завидовать. Но ведь и там ситуация вовсе не одинаковая во всех трех странах. Считается, что Литва значительно отстала от Латвии и Эстонии. Когда интересуешься у самих литовцев о причине такого расхождения в достижениях, они в ответ пожимают плечами и говорят: “Там — протестанты-лютеране, а здесь у нас — католики…”.

У нас в Центральной Азии с самого начала наибольшую приверженность к построению процветающего демократического общества на основе рыночных отношений проявлял Кыргызстан. И тогда, по свидетельству самих американских авторов, правительство США вовсю расхваливало наших соседей за такой выбор и называло их страну “бастионом демократии” в регионе. Даже сейчас, после того, как тогдашний руководитель республики потерпел фиаско и сбежал из страны, западные аналитики признают, что Аскар Акаев в первые годы своего президентства был искренен в своем выборе в пользу западного демократического пути. А итог этой попытки таков, что, как свидетельствуют местные источники информации, почти 90 процентов населения Кыргызстана живет в бедности. Если такая цифра соответствует правде, получается, что там ситуация хуже, чем в Таджикистане, разоренном гражданской войной. Ведь в этой стране, по оценкам зарубежных наблюдателей, доля бедных составляет 80 процентов.

Приведенные примеры говорят в пользу того, что успех в проведении политических и экономических реформ зависит, прежде всего, от наличия необходимого в качестве предварительного условия культурного и цивилизационного опыта, а вовсе не от желания или готовности руководителей. Все это — казалось бы, очевидные вещи. Тем не менее, у нас в Казахстане находится немало таких, кто жаждет для своей страны повторения пути наших соседей. Они уверены, что наш опыт сложится куда более удачно. Интересно, что им дает основание считать так? Ведь у нас с кыргызами схожий тип сознания. И глупо полагать, что при прочих равных условиях мы можем оказаться лучше них.

Казахская пословица гласит: “Болезнь со временем сходит на “нет”, а привычка остается”. То есть привычка является выражением сознания, природного естества человека. Значит, казахи, сколько бы они ни говорили о демократическом выборе, по жизни будут идти так, как им подсказывает их природа. В XIX веке в Казахстане насаждала свои порядки царская администрация, а в XX — коммунистическая. Но вот в конце тысячелетия казахи вновь оказались предоставлены самим себе, и тут же ожили нравы, которые, казалось бы, были безвозвратно утрачены. Традиции ведения свойственных номадам хозяйственных и общественных отношений практически исчезли, нравы, напоминающие о кочевом прошлом, сохранились.

Следовательно, наше кочевое сознание еще долго будет оставаться с нами. С точки зрения европейцев, его можно, наверное, отнести к категории “indigenous mind”, то есть “аборигенное сознание”. В этом смысле казахи и кыргызы родственны негритянским народам в Африке, индейским — в Америке, филиппинцам — в Азии. Всех нас объединяет то, что к приходу европейцев с их порядками мы оставались на стадии общинно-родового строя.

Значит ли все это, что от выбора в пользу демократии нам надо отказаться? Вовсе нет. Надо отказаться не от нее, а от доставшегося нам в наследство от советской эпохи максимализма. Тогда мы поверили в то, что можем, минуя капитализм, попасть в социализм. Теперь же рвемся, в обход индустриализации и модернизации общества, прийти к демократии на базе развитых рыночных отношений. Наши кыргызские братья первыми испробовали этот путь, и теперь, образно говоря, сидят у разбитого корыта. Ибо не может быть демократии там, где общество на девять десятых состоит из бедных.

У Казахстана же в этом смысле сейчас шансы предпочтительнее. Освоение значительных запасов нефти и газа на западе страны будет связывать ее все тесней с мировым рынком и вырабатывать ресурсы для развития частного сектора и формирования среднего класса, дееспособного не только материально, но и функционально. А они в свою очередь послужат надежной базой для осуществления необратимых политических реформ и развития прогресса.

Новости партнеров

Загрузка...