Мишель Уэльбек как зеркало сексуальной революции, или Сексуальный реализм и нравственный утопизм

Reflexio

Мишель Уэльбек считается писателем номер один современной французской литературы. Его произведения от “Элементарных частиц” до “Платформы” становятся объектом жарких споров, дискуссий, а иногда и судебных разбирательств (как в случае с \»Платформой\», когда после интервью журналу Lire на Уэльбека подали в суд французские мусульманские общины, обвиняя писателя в расизме и религиозной ненависти). Права на издание нового романа у издательства Flammarion выкупил издательский дом Fayard за более чем внушительную сумму — 1,3 миллиона евро, выплатив автору огромный гонорар: миллион евро (не считая авторских процентов с продаж). Роман вышел во Франции в августе 2005 года и сразу же был номинирован на Гонкуровскую премию группой критиков. Жюри престижной французской премии “Ренодо” даже не включило писателя в список номинантов, “пребывая в уверенности”, что ему дадут Гонкуровскую премию. Но ее неожиданно отдали другому писателю. И только жюри премии “Интералье”, последней крупной в литературном сезоне и присуждаемой даже не авторам романов, а эссеистам, выбрало номинантом Уэльбека. Вероятно, “Возможность острова” удостоили еще какой-то из полутора тысяч литературных премий Франции, но главная — Гонкуровская — Уэльбеку не досталась. Это тем более странно, если учесть неоднократные заявления писателя о том, что “Возможность острова” — лучший его роман, и признание критиками “Возможности острова” лучшим из более чем 600 произведений французских авторов, увидевших свет осенью 2005 года. Роман разошелся во Франции рекордным тиражом – 300 тыс. экземпляров.

Произведения Уэльбека фантастичны, но это не фантастика. Они напоминают антиутопию, но при этом обладают нарративными качествами “флоберовского романа”. Писателю удалось создать парадоксальный жанр – интеллектуальный бестселлер, с элементами философской притчи и фантастической антиутопии. Автор обращается к философской традиции, когда явственно, а когда аллюзивно и иронично он полемизирует с идеями, спроектировавшими архитектонику человеческой истории. Он испытал влияние Платона, Канта, Шопенгауэра, Конта и, конечно же, Ницше, который стал, как признается сам писатель, для него наваждением. Но более близок он оказался, возможно, сам не подозревая того, русскому космизму. Если космисты вызывают скепсис и иронию, рисуя будущее со всей серьезностью и искренним пылом, то Мишель Уэльбек, цинично играя на чувствах, балансируя на грани фантастики и реальности, создает роман-метафору, в которой нельзя усомниться.

Уэльбек и русский космизм

Когда в университете мы изучали русскую философию, почему-то было принято над ней посмеиваться, воспринимать не очень серьезно. Действительно, серьезное отношение к некоторым идеям русской философии просто противопоказано, поскольку не может гарантировать здравого состояния рассудка. Не выглядят ли фантастически пугающими идея воскрешения мертвых, учение о бессмертных светящихся телах и человеке-растении или решение “квартирного вопроса” во вселенском масштабе? Краски усугублялись еще больше при знакомстве с биографией философов, без которой, кстати, трудно понять причины столь оригинального философствования. Николай Федоров спал на сундуке, носил всю жизнь одно пальто, скромное жалование отдавал нуждающимся (поступок героический, но в наше время многим непонятный), собирал единственное, что имело с его точки зрения ценность, — лежащие в земле кости предков, пока они не разложились окончательно. После того как друзья напоили его шампанским и прокатили в двуколке — умер. Шампанского никогда раньше не пил, в двуколке не ездил. Всю жизнь, как сам про себя писал философ, он испытывал два травматических аффекта — “чувство смертности и стыд рождения”: пережил раннюю смерть близких и носил ярлык незаконнорожденного.

Владимир Соловьев — философ многогранный, интересный, глубокий. Но его труд “Смысл любви”, особенно та его часть, которая посвящена любви к фетишам, наглядно иллюстрируется историей с детским башмачком. Соловьев постоянно носил в кармане башмачок, принадлежащий ребенку возлюбленной, не ответившей ему взаимностью и вышедшей замуж за другого. Или Константин Циолковский — испытавший все тяготы жизни: глухоту, смерть матери и сына, мечтающий об иной “лучевой” судьбе для бренного тела.

После прочтения романа Мишеля Уэльбека “Элементарные частицы” передо мной с живой яркостью встали картины из истории русской философии. Герои Уэльбека так же несчастны в жизни, как русские философы, так же, как они, определяют в качестве основных проблем болезни и смерть, разобщенность людей, смысл любви, нравственное падение и конец света, как и они, стремятся их разрешить, поставив науку на службу человечеству. Только живут они на заре третьего тысячелетия, а русские космисты жили и творили на рубеже XIX-XX веков.

Человеческая разделенность у Уэльбека — это не только печальный факт индивидуальной истории героев, а катастрофа общечеловеческого масштаба. Мишель Джерзински из “Элементарных частиц”, несчастный, лишенный любви и теплоты человек и гениальный ученый, видит ее как глобальную проблему, разрешению которой готов посвятить жизнь. Он, как и космисты, мечтает о счастье для всего человечества, и ему удается создать новый тип бесконечно счастливых, ублажающих друг друга людей, между которыми не пролегает граница отчуждения. Джерзински и его ученику Фредерику Хюбчеяку удается осчастливить людей, создав новое тело, по всей поверхности кожи которого путем экспериментов с клонированием ДНК будут рассыпаны корпускулы Краузе, ответственные за чувственное наслаждение, располагающиеся обычно на половых органах. Это великое научное открытие меняет ход истории.

Федоров тоже мечтал о новом теле и о воскрешении предков, о восстановлении тел посредством, как сейчас это называют в современной науке, клонирования. Поэтому и считал останки предков самым великим сокровищем рода человеческого. Циолковский же представлял будущие человеческие тела сначала как растительные, питающиеся светом, а затем лучевые. У Уэльбека речь идет о необходимости мутации человеческого сообщества, которая бы возродила смысл коллективности, постоянства и святости. Коллективность — тоже фундаментальное понятие русской религиозной философии, выраженное в идее соборности, всеобщем единении людей.

Другая общая черта — изменение представлений о пространстве и победа над ним. Циолковский начал разработки по покорению космического пространства, мечтая о человеческом счастье. Он также верил в то, что пространство целиком пронизано жизнью. “Всеобщее воскрешение есть победа над пространством и временем”, — писал Федоров. “Напуганные идеей пространства человеческие существа ежатся; им холодно, им страшно… они пересекают пространство, печально приветствуя друг друга при встрече… В этом пространстве, внушающем страх, они учатся жить и умирать; в пространстве в их сознании зарождается разлука, обособленность и боль… Любовь соединяет, и соединяет навсегда. Практика добра — связывание, практика зла — разделение… Разделение — второе имя зла… На самом деле не существует ничего, кроме чудесной связи, огромной и взаимной”, — пишет выдуманный Уэльбеком Джерзински. Самый нравственный герой (если подобного вообще можно обнаружить у Уэльбека) — Джерзински, осознавший всю глубину человеческих страданий и принявший на себя спасительную миссию.

Если смерть предстает для русских религиозных мыслителей чем-то нечеловеческим, с чем смириться невозможно, поэтому они и искали различные пути решения этой проблемы в воскрешении, в телесных мутациях, в любви к Другому и Богу, то западные философы, напротив, считают смерть онтологической, сущностной характеристикой человека, без которой существование не было бы возможным. В этом отношении Мишеля Уэльбека, хоть он писатель и сугубо западный, скорее следует поставить в один ряд с русскими космистами, а не западными экзистенциалистами

Человек как возможность

В следующем своем романе “Возможность острова” писатель продолжает развивать краеугольные для человеческого бытия и западной цивилизации темы: сексуальной революции, нравственной деградации, биологического старения и смерти, отчуждения человека, всесильности и бессилия науки.

Если в “Элементарных частицах” предпринималась попытка осчастливить людей, преодолев их разобщенность и отчужденность с помощью распыления по всей поверхности тела корпускул, располагающихся на половых органах и отвечающих за чувственное наслаждение, то в новом романе достижение бессмертия становится возможным благодаря клонированию. Но это, так сказать, фантастическая, притчевая сторона произведения, повод поговорить о проблемах современности, попытка, исходя из футурологии, понять настоящее.

Книга состоит из двух частей, двух жизнеописаний: нашего современника шоумена-комика Даниэля 1, сочиняющего скандальные скетчи на актуальные темы (арабы и евреи, порно и насилие). И его клонированного, 24−го по счету потомка, представителя новой неочеловеческой расы Даниэля 24, живущего спустя два тысячелетия в измененном в результате ядерного взрыва и природных катаклизмов мире (кстати, то чем занимается Даниэль очень похоже на методы нашего современника, скандально известного шоу-мена Сашу Коэна. Вообще в книге много аллюзий и прямых ссылок и цитат из информационного контента недавних событий, начиная с сатирической рекламы презервативов, призывающей не плодить “мерзких крикливых карликов”, и заканчивая тысячами смертей стариков во французских домах престарелых и хосписах жарким летом 2003). Каждый новый клонированный потомок Даниэля: Даниэль 2, 3… 24 читает палеотив (жизнеописание, оставленное предшественниками) и пишет свой. Социальность неолюдей становится возможной благодаря интернет-коммуникации, общению по компьютеру в реальном времени, имеющему свой смысл и ритуальность и названному интермедией. Сменяющим друг друга клонам сохраняют имя предшественника – человека, из ДНК которого их клонируют сразу в возрасте 18 лет, минуя стадию детства и отрочества, самых проблемных этапов жизни человека, способных сделать его несчастным. Отдаленно это напоминает буддистское колесо сансары, перерождение далай-ламы в теле нового преемника, когда тот должен вспомнить свою прошлую жизнь. Но в круге перерождения клонов нет никакой мистики, преемственность жизни определяется разработанными на основе научных знаний этикой и ритуалами. В романе еще нечетко, контурами и намеками, дается описание социальной организации неочеловечества, где вместо физических контактов преобладают виртуальные, существует Центральный населенный пункт, где клонируют неолюдей, и Верховная Сестра – наставница, обучающая новой идеологии. Люди в антиутопии Уэльбека, как тупиковая ветвь, деградировали в примитивную постъядерную фазу дикарства. И по оценкам Даниэля 24, они совершенно безнадежны и не способны на возрождение.

Видимо, Мишель Уэльбек задумал трилогию, а может быть, и что-то более продолжительное. Возможно, скоро появится очередной роман под названием “Остров”, во всяком случае, когда читаешь конец истории, невольно напрашивается продолжение о новой общине неолюдей. Но произведения Уэльбека немыслимы и без реалистического нарратива, создающего не только эффект присутствия и сопереживания, но и осмысляющего историческое настоящее. Ростки будущей катастрофы и вырождения писатель диагностирует в окружающем читателя обществе. В микромодели описанной им религиозной общины кроется макромодель социальной деградации человечества. Даниэль рассказывает об устройстве секты элохимитов, где ее лидер-пророк играл роль сексуально доминирующего самца. Эту же модель примитивной организации, аналогичную стае обезьян, воспроизводит в будущем одичавшее человечество. Повторяется и тема неизбежного для общества социального неравенства, и даже непреодолимого разрыва. Агрессивно настроенные к богатому владельцу виллы Даниэлю рабочие убивают его собаку Фокса. В будущем, о котором повествует 24−й, дикари, испытывая страх и ненависть, смертельно ранят клона Фокса. Клону Даниэля открывается чувство тоски по любимому умершему существу и угрызения совести, так как он считает себя виновным в ранней смерти невинного создания.

У Уэльбека вообще многое строится на идее Ницше – “возвращения того же самого”, которую Фрейд положил в основу психоанализа, а затем развили Лакан и другие постмодернисты. Писатель сам упоминает о сильном влиянии Ницше. В его романе нашли свое отражение и ницшеанские идеи сверхчеловека – в фантастическом образе неолюдей-клонов и переоценки ценностей – в трансформации любви в рационально эгоистический секс. Вывод, к которому приходит 24−й, рассуждая о непостижимой человеческой природе – “из двух эгоистичных и рассудочных животных в конечном счете выжило самое эгоистичное и рассудочное: так оно всегда и происходило у людей”, – напоминает теорию “войны всех против всех” и возникновения общества и государства Томаса Гоббса. Глядя на море, уходящее к горизонту, Даниэль 24 понимает, как у человечества появилась идея бесконечности, доступная благодаря трансформации конечного мира, и миф о платонической любви. А образ поднимающегося над горизонтом солнца ассоциируется для него с нравственным законом (категорическим императивом Канта), который “согласно Слову в конце концов воссияет над миром”.

Стал ли Даниэль 24 человеком? Станет ли им в будущем? Ясно одно: он обрел индивидуальность, способность выбирать и чувство смерти. Остается лишь вспомнить крылатые строки английского поэта-метафизика Джона Донна: “Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и также, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе”.