Историческая колея для Казахстана

“Политическая конкуренция и партийное строительство в постсоветских государствах: общее и особенное” — под таким названием 26 августа, в очень презентабельно-новеньком здании Фонда Первого Президента, прошел международный “круглый стол”.

Приглашенные из Москвы профессор и доцент МГИМО рассказали страшно много интересного, по теоретической части. И добавили кое-какие исторические примеры из XIX и XX веков, — про Швейцарию, Мексику и Англию. Что же до СНГ-вского настоящего, то, как мы поняли – ничего общего на пространстве бывшего СССР политологической науке классифицировать пока не удалось, — сплошные особенности…

Из забойных же выступлений одного академика и пары научных работников нашего алматинского разлива, запланированных собственно Фондом (организации, надо полагать, отнюдь не оппозиционной) удалось уяснить две вещи:

Во-первых, не только нам, — оппозиции, но и самой власти положение с однопартийностью парламента, да и вообще, — с полумертвой такой обстановкой в политике и общественной жизни категорически не нравится, где-то даже нервирует…

Во-вторых, что со всем этим дальше делать, проводить ли досрочные выборы, или нет, сколько партий надо-можно будет пропустить в Мажилис, каких именно – насчет этого теряемся в догадках не только мы, — “партия власти” ровно в таком же затруднении.

И вот, наслушавшись ученого люда, я тоже высказался, — насчет того, что прежде чем предпринимать очередное особенное, надо бы, на самом деле, определиться в кое-чем, действительно общем…

Так что все, ниже изложенное, это то, что я (как представитель ДПК “Азат”) приготовил сказать заранее и что сказал на том “круглом столе”. А также и то, что додумалось потом, “на лестнице”, как реакция на увиденное и услышанное.

Итак.

Что касается политической конкуренции и партийного строительства, то это как раз общее для всех постсоветских государств. Что, впрочем, является абсолютно общим моментом и для всего современного мира, в котором демонстрация 100-процентной авторитарии и сугубой монопартийности стали попросту немодными.

Так, и в Федеративной республике Германия, и в Республике Северная Корея есть парламенты c сопоставимой численностью депутатов и партий, есть, разумеется, и политическая конкуренция, хотя содержательного общего между политическими системами этих государств нет вовсе.

Так и на постсоветском пространстве: есть президентская республика Туркмения, не чуждая многопартийности, и тоже со своим Парламентом, и есть, скажем, Украина, в которой это все тоже имеется. И есть Казахстан, с тем же партийно-парламентским набором, про который можно равным образом сказать и то, что мы находимся где-то посередине между Туркменией и Украиной, и то, что однопартийный парламент вывел нас в мировые уникумы.

Встает вопрос: сколько партий – две, три, или сразу четыре, следует пропустить в будущий Мажилис, и каким пакетом мандатов, — 7-ми, 15-ти, 25-ти, или сразу 49-процентным, должен поделиться с ними “Нур Отан”, чтобы коллизия между нашим председательствованием в ОБСЕ и принципами этой организации была благополучно утрясена?

Понятно, что “арифметического” ответа на этот вопрос не существует, а потому всякая дискуссия на этот счет, чтобы не превратиться в обмен упреками и оценочно-вкусовыми суждениями, должна бы быть оперта на объективные критерии как раз того особенного, что и различает наши все такие похожие постсоветские государства.

Между тем, такой критерий есть, и воспользоваться им достаточно легко, поскольку вся история развития человечества сформировала только два типа устройства государственной власти, различающиеся именно противоположностью заложенных в них начал.

Исторически первым возник тот тип государственности, который мы сегодня, пожалуй, можем назвать африканским. Хотя бы потому, что на всем этом континенте, на полвека раньше нас пережившем эпоху деколониализации и строительства национальных государственностей, при всем многообразии исторических путей, этносов, культур и менталитетов, иных моделей политических систем – не сыщешь. Три-четыре попытки (Сенегал там, Либерия, где-то еще) “европеизировать” систему власти предпринимались, и предпринимаются, но – устойчиво не получается.

Впрочем, историческую пальму первенства у далеких от нас африканатов оспаривает гораздо более родная нам Византия, да и вся антично-средневековая Европа – тоже. Это – режимы персонифицированного правления, базирующиеся на родословной, корпоративно-клановой, родо-племенной, религиозной или какой-то еще основе, но, обязательно, дающие носителю основной власти возможность решающим образом влиять на формирование, кадровый состав и текущую деятельность всех остальных ветвей и уровней власти в данном государстве.

Наше время разбавило все такие авторитарные системы представительными органами и партиями, как тоже немаловажными институтами власти, но – лишь в дополнительно-вспомогательной или просто декоративной роли. База же – правящая персоналия. Если это партия – то именно данного вождя, созданная под него, и исчезающая вместе с ним. Если Парламент – то полностью контролируемый той самой “вождистской” партией.

Разумеется, для функционирования такого политического режима вовсе не обязательна тотальная фальсификация выборов, — возможны и более “тонкие” пиар-технологии, и даже реальная популярность правителя. Но важно, чтобы ни одна партия, ни один политик не получали своего места в системе власти вне правящей воли.

(У нас, например, за “Нур Отан” и на самом деле, видимо, голосуют больше, чем за другие партии. А то, что и при этом акимы соревнуются в массовых приписках – так это, как раз, от неуверенности…) .

И еще: для надежности такой политической конструкции принципиально необходимо, чтобы носитель неразделенной власти мог бы достаточным образом контролировать и национальную экономику. В самой главной ее части: основные банки и наиболее “денежные” производственные мощности.

Напрямую – через закрепление стратегического бизнеса в личной, семейной собственности, или наделение контрольными пакетами ближайших политических соратников, либо неких фигур, замечательных отсутствием собственной политической легитимности, либо, наконец, передача их в собственность лояльным иностранцам, но — контроль должен осуществляться.

Это, кстати, не коррупция, а несущий элемент политического устройства. Другое дело, что персонифицированная система вся пронизана коррупцией, и борьба с ней – бесполезна. Поскольку невозможно провести границу, выше которой личное богатство госчиновника и его аффилированность с бизнесом есть необходимая часть государственного строительства, а ниже – просто злоупотребление властью…

Впрочем, мы уже перешли к критике, тогда как по порядку следует сказать о второй модели – институциональной.

Сформулировать ее легко – у нее те же принципы, но – наоборот. То есть, вся система власти как раз на том и построена, что ни одна ветвь, ни один ее уровень не могут решающе влиять на формирование и деятельность других ветвей, уровней. А сама власть, как таковая, отделена от бизнеса.

Разумеется, это лишь принципы, в чистом виде не осуществимые, и всегда сдабриваемые той или иной долей персонификации. Тем не менее, всегда есть возможность разделить: какая из двух противоположных моделей лежит в политическом базисе, а какая – присутствует как элемент надстройки, — системный или декоративный. Так, при всем том, что премьер Берлускони, и бизнес-олигарх, и политик выражено авторитарного склада, это все же, надстройка, Италия же в базисе — институциональная республика.

Потому что Италия – Европа.

Да, институциональную модель мы с полным правом можем назвать европейской, — и потому, что ее идеология и практика зародились на этом континенте, и потому, что во всем нынешнем Старом Свете иных моделей политического устройства не наблюдается.

За исключением, как раз, СНГ, которое и само оказалось “разрезанным” между византийской и европейской моделями. И линию этого “разреза” легко увидеть, если мы то общее – наличие везде партий и парламентов, как и ярко выраженных (нередко – авторитарных) национальных лидеров, наложим именно на особенное – что в каком постсоветском государстве является сутью политической модели, а что – лишь ее вспомогательным дополнением, либо просто “украшением”.

Так, Украина, притом, что президент Ющенко и премьер Тимошенко находятся в острой персональной борьбе за власть – все же состоялась как институциональная (европейская) политическая модель.

С одной стороны, это случилось как бы под влиянием случайных обстоятельств, которых могло и не быть. Президент Кучма все равно уходил, поэтому согласился, и даже сам провел, конституционную реформу. Но, с другой стороны, почему опытнейший “красный директор” оказался “хромой уткой”, не смог приватизировать президентскую власть, как все его азиатские коллеги? Потому что – все же почти Европа…

Та же Молдова: по отзывам, — самая “совковая” из всех, во главе с президентом – коммунистом. Тем не менее, — более институциональная, нежели персонифицированная система…

А вот Российская Федерация, где дуэт президент-премьер подчеркнуто слитен, тем не менее, модель противоположного типа. Да, Россия слишком велика, чтобы говорить об исключительно персонифицированном режиме правления, он, по необходимости, корпоративный, но вертикаль власти, когда именно из Кремля определяются и правящие элиты в регионах, и состав Госдумы – налицо.

То же самое можно сказать и о способности корпоративной российской власти контролировать стратегический национальный бизнес, — эта способность, после ельцинской размытости 90-х годов, и после ЮКОСА, уже вполне восстановлена.

Заметьте, премьер Путин единодушно считается более сильной, нежели президент Медведев политической фигурой, но отнюдь не потому, что Правительство возглавляет лидер партии, имеющей большинство в Думе. Такой институциональный политический статус является, как раз, лишь небесполезным, но – дополнением к фактической личной власти премьера. Которая определяется тем, что именно он (по тому же всеобщему мнению) закрепил за собой кадровый контроль и в основных институтах власти, и в направлении главных экономических потоков.

Кстати, совершенно невозможный в европейской модели, и потому так озадачивший всех “наезд” Премьера на “Мечел”, в российской системе – органичен. Это президент США не может публично командовать корпорациями, а “Хозяин” российской экономики не только вправе, но и обязан демонстрировать присмотр за порядком в ней. И ему виднее – как это делать.

Будь РФ институциональной, у партии “Единая Россия” был бы лидер – В. Путин. Но там наоборот: это у Путина – “Единая Россия”, у Миронова, — она же, только “Справедливая”, а Жириновский имеет в Думе персональную ЛДПР. Вот только коммунисты – не при Зюганове, а, скорее, он при них. Хотя и там уже трудно сказать, кто при чем. Не даром же КПРФ, это перешедшее в новую историю наследие прошлой эпохи.

Так вот, о смене эпох:

Существует теория так называемой “колеи развития”, согласно которой государства и народы, даже подвергнутые сильнейшим трансформациям, все равно возвращаются к некоему своему историческому архетипу, в конечном счете определяющему состояние их экономической, общественной и политической культуры.

Действительно, тот факт, что после развала СССР Украина (давлением западной своей части) все же оказалась в Европе, а Кремль, несмотря на резко уменьшившуюся географию, вернулся к тому, чем был последние полтысячи лет, вполне подтверждает теорию “колеи”.

То же подтверждают и так взволновавшие всех события в Южной Осетии. На самом деле, мир просто поотвык: Горбачев и Ельцин так долго пытались вытолкать Россию из ее исторической колеи (сами ли понимали, куда толкают?), что восстановление как раз привычной от века к веку “борьбы за Кавказ” воспринимается как что-то потрясающе новое.

Сегодняшняя Грузия “демократа” Саакашвилли, зазывающего НАТО в самое “подбрюшье” России, и Куба “коммуниста” Кастро, пригласившая Хрущева с ракетами прямо к берегам Флориды, — разве не полностью симметричная историческая аналогия?

Ладно, мы не “большие игроки” и живем не на Кавказе, — в Азии.

В которой, между прочим, достаточно примеров как всяких разных модернизаций все той же византийской колеи, так и состоявшихся переходов от персонифицированной системы власти к институциональной.

Япония и Южная Корея, – в них европейская (с азиатской спецификой, разумеется) политическая модель укоренилась в присутствии оккупационных администраций. Тайвань – достаточно похожая история. Своеобразный пример – Индия, самостоятельно выстроившая парламентскую политическую модель, увенчавшую ее борьбу за независимость от Британской Империи, но и … под прямым воздействием той же британской политической культуры.

Монголия, — едва ли не самое “забытое” место в Азии, тем не менее – самостоятельно (относительно, конечно) перешедшее к парламентским институциям государство.

Наконец, самый показательный (параллелей для сравнений и противопоставлений – более чем!) для нас пример – Турция, в которой переход к европейской модели был осуществлен персонально Мустафой Ататюрком – именно в силу обладания им неразделенной ни с кем власти…

“Колея”, впрочем, тоже берет свое…

Вот, к примеру, братская Киргизия: “островок демократии” при Акаеве. Хотя сам его режим, — совершенно классический местный, кланово-семейного (включая институт зятьев) типа. Но – с эдакой петербургско-академической рохлеватостью, которая и привела к постыдному бегству. И что, — победил фрондирующий “диктатору” парламентаризм после падения последнего? Нет, новый президент, пусть уже не с Севера, а с Юга, пусть не харизматик, и без академических прибамбасов, вполне уверенно принял обязанности персонального хозяина государства.

Наконец, о нас.

Знаете, где в мире, если смотреть с самолета, самые широкие дороги?

А вот и не в США, и не в Германии – в Монголии! Потому что Великая Степь – по ней все равно как ехать, — по старой ли колее, либо, всякий раз, — чуть сбоку…

Но это – ради красного словца, определенная “колея” у нас, конечно, имеется, всей предыдущей Историей достаточно “набитая”. Тем не менее, выскажу такую мысль: как раз для нас, и как раз сейчас, непреодолимой предопределенности — нет.

Можем остаться в уже проторенной президентской колее, можем – перейти к институциональной европейской системе.

Но тут вот какой вопрос: а кто, собственно, против?

Помнится, кроме одного бывшего посла-монархиста, у нас в Казахстане никто публично не ратовал за “вечное” закрепление неразделенной президентской власти. Споры между “Ак Ордой” и демократической оппозицией, казалось бы, ведутся лишь о темпах и последовательности. Сначала экономика, потом политика, или все вместе, насколько и когда надо в очередной раз поднимать роль Парламента – такой дискурс напоминает борьбу хорошего с еще лучшим. В целом же, у нас все (во главе с Первым Президентом) – за “Путь в Европу”.

При этом как бы безусловно подразумевается, что какая-то часть демократии у нас уже построена (ну, не Туркмения же мы!), а вот оставшуюся половнику (четвертинку, осьмушку, две трети…) уж как-нибудь, рано или поздно – достроим.

Но, братцы мои, что должно появиться у бабушки, чтобы она стала дедушкой?

Все дело в том, что когда бы ни началась переделка “президентской вертикали” в институции разделенной власти, сам этот переход, по определению, — разовый. И он возможен только по факту реализации совершенно конкретных вещей.

Так, необходима не просто очередная порция изменений Конституции, а такой пакет, который действительно заложил бы реальное разделение властей. Понятно, что в нашем государстве писанные законы всегда уступают неписаным, но если европейская модель не появится, для начала, на бумаге, она не появится вообще.

К примеру, пусть Президент сохранит все свои полномочия во внешнем представительстве государства Казахстан, в части обороны и национальной безопасности, но во всем прочем — институт президентской власти должен стать чем-то вроде судьи на поле, где самостоятельными игроками выступают многопартийный Парламент, Суд, и местное самоуправление. Правительство же – его должна формировать партийная коалиция парламентского большинства, и только перед ней оно и должно быть подотчетным.

Опять же, ни Президент, ни Правительство, ни их местные представители, не должны иметь никакого касательства к формированию и деятельности Центральной и всех прочих избирательных комиссий. Эта система должна строиться на основе паритетного представительства партий и кандидатов.

Еще важно: перейти к бюджетному финансированию партий.

И так далее, много чего еще. Но – если не будет начато этого перечисленного, мы, хоть до 2030 года, хоть еще долго после него, останемся тем, чем есть: отживающим свой исторический срок авторитарным остовом, декорированным тем или иным изображением “многопартийности”.

Партсроительство и политическая конкуренция при такой системе тоже, разумеется, будут. Но – это останется конкуренцией за то же, что и сейчас: какой партии будет разрешено приблизиться к власти, и что она за это должна делать.

И последнее:

Вопрос отнюдь не сводится к тому, готов ли сам президентский режим к парламентской институализации. Такая возможность, разумеется, не исключена, хотя гораздо вероятнее сценарий воспроизводства той же системы в исполнении Второго, и так далее, Ел басы. Здесь речь не об этом. А о том, что общественные надежды-ожидания, ориентированные исключительно на того, кто олицетворяет единоличную Власть, тоже характеризуют состояние общества, адекватное режиму персонального правления.

Между тем, от всех нас тоже кое-что зависит. И, может быть, не так уж мало.

Такая вот колея…

Новости партнеров

Загрузка...