Прошлое не отказывается от нас. Часть VIII

Беседа журналиста Гульжан Ергалиевой и политика Петра Своика

См.: Часть I, Часть II, Часть III, Часть IV, Часть V, Часть VI, Часть VII.

***

Беседа Гульжан Ергалиевой и Петра Своика записывается в режиме свободного хода мыслей – воспоминаний. И только собеседники сами, в зависимости от той или иной темы в разговоре, определяют последовательность сюжета. Напомним, что до этого в основном шел разговор о том, как и почему была закрыта партия НП ДВК, кто были главными героями тех событий, повлиявших не только на судьбу этого популярного политического объединения, но и на другие важные политические события того времени.

КНБ и ДВК – одна общая цель

СВОИК: В кабинете Дутбаева кроме него самого был еще один человек. Ему еще будет место в нашем рассказе, но поскольку он еще действующий, назовем его просто В.З. Разговор был долгим – я пробыл в Комитете чуть не весь день. Через пару часов после начала беседы Дутбаев подключил к разговору своего заместителя Божко, потом он попросил меня отдельно поговорить с ним в его кабинете, и далее мы обстоятельно потолковали уже с В.З. Наконец, провели финальный разговор опять в кабинете председателя.

Ну, а начинали “кругами”. Тон задал хозяин кабинета – доброжелательно эдак сказал, что вот, Петр Владимирович, как вы там в оппозиции не хорохоритесь, а сила на нашей стороне, мы никому зла не желаем, да и против демократизации ничего не имеем, но и раскачивать власть не позволим. Если с нами по-хорошему, то и мы – также. Жакиянов же сам виноват, чего он добился своим упорством, только новых уголовных дел. Семь лет – это много, но пусть не думает, что они для него закончатся, сколько надо будет его держать, столько и будет сидеть.

Это, конечно, не дословный пересказ, а то, что осталось в памяти – по смыслу. И еще запомнились два таких начальных разговорных эпизода. Нартай Нуртаевич с человеческим таким участием сказал, что Жакиянова в колонии мучают им же самим выдуманные угрозы. Вот, например, есть у них видео, как он во время обеда вдруг спрятался под стол – покушение ему померещилось. И тут же дал понять, что не только руководство КНБ просматривает такие сюжеты, повыше тоже интересуются, посмеиваются, конечно, добродушно, но и сочувствуют надуманным страхам и расшатанным нервам.

А еще председатель с подкупающей откровенностью (подкрепленной суровым уже выражением на лице) сказал, что, конечно, у Комитета есть и другие направления, на которые им приходится отвлекаться (терроризм, наркотики и прочее), но вот что касается расследования деятельности акима Жакиянова, то, поверьте, именно на это брошены сейчас все лучше следственные кадры. Дескать, для первого осуждения дело готовилось в спешке, да и занимались всего лишь полицейские, зато теперь (если Жакиянов своим упорством доведет дело до суда) все увидят, какой он мошенник, а не политик!

Как раз на этом месте и у меня появилась возможность вставить в разговор контрлинию касательно того, что новый суд и нам тоже желателен. И не только как новый оживляющий политический момент, но и именно в силу тех материалов, которые следователи КНБ уже “нарыли” на Галымжана.

Здесь собеседники живо заинтересовались, что такого хорошего для себя мы нашли в новых обвинениях, и выразили готовность внимательно выслушать все мои доводы на этот счет. Что я и сделал – по всем четырем вмененным эпизодам.

ЕРГАЛИЕВА: Пока ситуация с Галымжаном в тюрьме рассматривалась руководством КНБ через призму государственной (понятно – чьей) безопасности, в самом ДВК происходило, по сути, то же самое. Власть сначала в движении, а потом в одноименной партии прочно перешла в руки группировки Аблязова – А. Кожахметова, В. Козлова и перебежавшей от Жакиянова Б. Туменовой. Здесь, конечно, не говорили так откровенно, как в КНБ, что Жакиянов будет сидеть столько, сколько понадобится, но идеология – ДВК без Жакиянова – внедрялась весьма красноречиво. Во-первых, наши бесконечные попытки на политсоветах и съездах добиться законного (руководящую должность в партии) места ее лидеру заканчивались массовым саботажем. Одни с пеной у рта доказывали, что участие Жакиянова в роли председателя политсовета – это смерть организации, на самом деле – конец “кормилице” (чего стоил оклад той же Туменовой в 5 тысяч долларов в месяц, которые, кстати, она долгое время получала из жакияновских источников). Другие тупо молчали, делая вид, что не понимают, как важно для безопасности Галымжана его участие в политической деятельности в роли лидера партии. Третьи устраивали элементарную свару – то ли по собственному “недогону”, то ли играли расписанную роль “мнения народа”. Но факт, что у Жакиянова партию отбирали сами же партийцы, был очевидным и позорным. Теперь я предполагаю, что Мухтар пытался сохранить ДВК, но… для себя и без Жакиянова. В этом цели КНБ и ДВК счастливым образом совпадали (видимо, этот пункт тоже был в условиях помилования Аблязова. Я эти условия понимаю так – совершить политическое убийство Жакиянова).

Но под финал нам – небольшой группе, все-таки удалось переломить ситуацию и убедить съезд избрать Жакиянова председателем политсовета НП ДВК. Но это, как известно, закончилось закрытием партии властями опять же по собственной подставе – группа Аблязова потом обнародует на съезде гибельный текст Заявления с элементами экстремизма, против которого накануне мы выступали категорически против, и даст повод властям прекратить официально деятельность ДВК. Я не исключаю, что этот сценарий (по закрытию партии) пришел из того же кабинета, в котором вы беседовали с Дутбаевым.

История несостоявшегося помилования

СВОИК: Так вот, получив (благодаря открытию новых дел) доступ к Галымжану, я пробыл у него два дня, по нескольку часов. Возможности обсудить не только суть новых обвинений, но и странную историю с требованием публикации его заявления в “Ассанди…” и другое – были.

В том числе Галымжан рассказал и о том, как провел этот первый год в заключении. Сразу оговорюсь: тогда он сказал не все (от “прослушки” никакой шепот не защищал). Подробности же были добавлены уже в Шидертах, в колонии-поселении, когда можно было говорить без соглядатаев. Ну а то, что ниже, скажу про начальника КУИС, Жакиянов услышал уже после выхода, когда побывал в Москве и встретил там Посмакова, потом уже пересказал мне. Я же, как понял и запомнил все фрагменты рассказов Галымжана, так сейчас и передаю.

Так вот, Посмаков до того работал в Семипалатинске, Галымжана хорошо знал, а встретив его в Москве, рассказал, что на него, как на начальника КУИС, КНБ давил конкретно – чтобы он организовал физическое устранение Жакиянова. Именно поэтому ему пришлось оставить должность и срочно уехать из Казахстана. Галымжану же удалось передать только, чтобы был осторожен, “заказ” на него получен.

Впрочем, все это стало нагнетаться к лету, а до этого (до помилования Аблязова) Жакиянова особо не трогали – пару раз намекнули, что ждут от него раскаяния, но особо не напирали. Летом же руководство колонии дало ему знать, что от участия в его судьбе оно фактически отстранено, его “ведут” постоянно присутствующие там “комитетчики”.

Поселили Жакиянова в “проходном” бараке – туда размещались прибывающие по этапам, пока их не распределяли по постоянным местам, контингент все время менялся, практически все – юнцы. Постоянно находясь среди массы зэков, Жакиянов был изолирован – не то чтобы заговорить с ним, а даже поздороваться строго наказывалось – все это знали, и он это знал. Знал он и то, что по этапу прислали и того, кто должен был стать “исполнителем”. Не “вор в законе” (уголовные авторитеты как раз на такое не шли), а просто отморозок, осужденный за убийство, в обмен на снисхождение. В общем, дело дошло уже до конкретики: Галымжан достаточно определенно знал уже и тех троих, кто должен был его “кончить”, и даже ночь, когда это запланировано.

Он обратился к руководству колонии, а в ответ услышал, что единственное место, где ему может быть обеспечена физическая безопасность – карцер. И он сам пошел туда – на целый месяц.

Тем временем вопрос, что ему надо бы просить помилования, как говорится, созрел со всех сторон. Депутат Абдильдин, посещая Кушмурун, говорил ему: ты только напиши заявление, а дальше – уже наше дело, пусть попробуют не отпустить, Аблязова, вон, отпустили. Ирина Алексеевна тоже написала ему письмо: Галымжан, дорогой, тебе надо обязательно выходить…

Короче, прямо в карцере Жакиянов написал заявление на имя президента. Ни слов раскаяния, ни клятв в любви и преданности – перечислил только, кем работал и попросил применить к нему акт помилования. Передал через охрану начальнику колонии, тот сам пришел – надо бы, говорит, кое-что добавить. Что? Ну, не мне вас учить, вы сами знаете что.

– Там все сказано, добавлять нечего.

– Все-таки вы подумайте хотя бы до утра – вот вам назад заявление.

– Хорошо, говорит Галымжан, до утра, но ничего добавлять не буду.

А утром… никто не берет у него заявление. Начальство – не появляется, а охрана твердит – не положено… Только через несколько дней Галымжан как-то смог вручить его ДПН (кто не знает эту аббревиатуру – дай вам Бог и не знать никогда) на регистрацию, того потом чуть с работы не уволили.

ЕРГАЛИЕВА: Я тоже писала Галымжану (какими только способами не переправлялись письма в колонию, даже запекали в хлеб наши маленькие послания мелким почерком), чтобы он соглашался на подачу просьбы о помиловании. Тогда мы жили в постоянном страхе за его жизнь и здоровье – и не зря, слухи о том, что Жакиянова вот-вот в колонии “кончат”, не прекращались. Ведь из той колонии каждый месяц кто-нибудь да освобождался. Это были времена очень тяжелые психологически, ведь Галымжан фактически один сидел за всех нас – если рассуждать по-дутбаевски. Я писала Галымжану, но знала, что он не повторит Мухтара – ни по духу, ни по содержанию. Я писала ему, что помилование – это юридически установленная норма в мире, что по ней никто не обязан клясться в верности и брать на себя стукаческие обязательства. Вот такую бумагу – строго по форме – и надо написать. По закону, так по закону…

И еще, мы надеялись на здравый смысл обеих сторон – такая напряженность обязательно привела бы к трагедии. Лично я считала, что президент тоже ждет этой формальности – прошение о помиловании, чтобы снять, наконец, груз с себя, ведь критика международного сообщества за политзаключенных не прекращалась. Однако, как показала реальность, здравый смысл в Казахстане понимается каждым по-своему…

Друг и соратник по общему делу

СВОИК: Коль скоро “правильного” заявления не получается, в колонию приезжает зампред КНБ Карбузов, к нему приводят Жакиянова, и Галымжан для начала спрашивает: а, собственно, в каком качестве тот с ним разговаривает? Тогда и всплывает тема новых уголовных дел – вот, пожалуйста, поинтересуйтесь – масса материалов на вас. И показывает на несколько коробок из-под ксерокса – в таком виде привезли.

– Не буду интересоваться.

– Неужели не интересно?

– Решили возбуждать, предъявляйте обвинение, назначайте следователей, с ними и буду разговаривать.

Тогда Карбузов говорит, что прибыл обсудить и другую тему – о помиловании. И в этой связи спрашивает, готов ли Галымжан встретиться по этому вопросу с председателем КНБ? Галымжан говорит, что готов (Дутбаев появился на другой же день, видимо, не очень далеко был).

Каковы же условия?

И тут к разговору подключается третий участник – адвокат (по Павлодарскому еще суду) Елена Ребенчук. Вообще-то, новое дело еще не возбуждено, и ей присутствовать как бы не положено, но если начальство не против… К тому же с Карбузовым они сокурсники. И вот она по бумажке зачитывает Галымжану возможные условия помилования: отказ от политической деятельности, обязательство не финансировать ДВК – как раз то, что потом вошло в телесюжет. Потом объяснила, что хотела ему помочь. Наверное, так оно и было.

Впрочем, смонтированная из фрагментов такой “скрытой съемки” новость по “Хабару” и КТК прошла не сразу, а лишь по бесплодному завершению всех тех переговоров, которые продолжились встречей с Дутбаевым.

Разговор с председателем КНБ, начавшись как раз с уже зачитанных Ребенчук условий, продолжился прочими деталями “сотрудничества”. При этом Галымжан, как он рассказывает, сам его поддерживал – ему даже познавательно было интересно, как КНБ закрепляет за собой “подопечных”. В общем-то, никакого эсклюзива, все по классическим канонам: надо было написать и наговорить под запись соответствующие слова раскаяния в адрес президента, поклясться в дальнейшей верности, написать соответствующие обязательства и перед КНБ, дать характеристики (понятно какие) соратникам по ДВК, указать, через кого и как идет финансирование…

Да, и еще важный, рассказанный Галымжаном, момент: к нему в зону для пущего убеждения привезли… Аблязова.

Конвой вывел его в промзону, отошел, с Мухтаром был офицер, тот тоже дал им возможность поговорить. А разговор был о том, что надо выходить любой ценой, все остальное – потом, вот он, Мухтар, вышел, и видишь, все в порядке…

Но в завершении Жакиянов сказал Дутбаеву, что на такие условия он не согласен. Чем, прямо скажем, поставил и руководство КНБ в весьма неловкое положение. Они ведь тоже рисковали – вели неформальные переговоры с осужденным политиком вне рамок уголовного процесса и установленных процедур, а в результате – пусто.

Вот тогда, как некая подстраховка-компенсация, и вышла та покаянная “теленовость”. А после ее опровержения с нашей (ДВК) стороны и родилась, по всей видимости, идея новой “ответки” – резкое антиназарбаевское заявление от имени Жакиянова в “Ассанди Таймс”.

ЕРГАЛИЕВА: В прошлый раз я уже говорила о том, что разговаривала в Москве с Мухтаром (неоднократно) и по Галымжану, и по другим персонам, по которым наши с ним взгляды не совпадали. В целом, надо отметить, что Аблязов после заключения заметно изменился – стал жестче и циничней. Но это я не отношу к его девальвации – он задолго до ДВК сложился как серьезная личность. Просто он изменил свою жизненную тактику, я думаю. У него был собственный план – грандиозный. Он стал откровенно не деликатно относиться к людям и давать им характеристики, как клички. Например, он говорил – ну и что, что его люди его же обворовывают в ДВК, он прекрасно знает “цену каждому”, но зато может соответственно к ним относиться (как к неуважаемым им наемникам, так я поняла). Он с упрямством говорил, что никому не верит, и вообще, человеческие отношения – это исключительно семейная сфера. Остальное – только партнерство, в котором каждый преследует собственную выгоду.

Он говорил о бывших соратниках по ДВК, ушедших в “Ак жол”, как о “предателях, которых не прощу никогда”.

Он не простил Назарбаева за 2001 и 2002 годы, говорил, что дальше случился вынужденный и временный союз (помилование).

Он говорил, что пусть Галымжан сидит в тюрьме, это ухудшает положение Назарбаева, значит, помогает общему делу. “Мы из Галымжана сделаем Нельсона Манделу, отсидит лет 10, выйдет – станет президентом”, – его точная фраза. Да, вот так запросто – “пусть сидит” – селекционировал Аблязов.

Мы же – остальные, были просто пешками в его большой игре – и с властью, и с оппозицией. Он не верил настоящим политическим принципам, когда за идею идут на костер, народную массу считал массовкой, его люди в ДВК элементарно манипулировали сознанием активистов, ловко подставляя святые лозунги. Словом, все были “инструментом” (знаю, как Мухтар отзывался обо мне за моей спиной – думаю, это скоро где-то проявится по накатанному методу газеты “Республика”). Чувствовалось, что тюрьма сделала из него крайне прагматичного, жесткого человека, одержимого и местью, и жгучим желанием отыграть в десятикратном объеме все – и задетую честь, и потерянные капиталы, и место в элите… В общем, граф Монте-Кристо. И многие в руководстве ДВК искренне разделяли эту философию, незаметно для себя скатываясь от политической борьбы (за принципы и идеи) к личной войне и сведению счетов политическими снарядами. Кстати, замечу, что этой болезнью в оппозиции страдает немало людей – не отличающих принципы от комплексов. Но они этого не знают, потому что просто не политики.

Что касается председателя КНБ Нартая Дутбаева, то очень скоро мы узнаем от самого Мухтара, что он, оказывается, является чуть ли не лучшим партнером Аблязова. И по бизнесу, и по политике…

Раз попытка, два попытка, три попытка…

СВОИК: Ну вот, теперь можно вернуться в кабинет председателя КНБ.

Первый эпизод нового уголовного дела против Галымжана, начал я, касается использования средств внебюджетного фонда. Насчет законности самих фондов – можно поспорить, они тогда имелись во всех областях, решение Минфина о переводе средств из них в бюджет вышло позже. В любом случае деньги, о которых идет речь, пошли на строительство храма и мечети (заметьте, лучших по республике Храма и Мечети!). И если вы собираетесь судить акима Жакиянова еще и за это, мы – только за!

Второй эпизод – нарушения при проведении тендеров по закупу обмундирования и техники для… полиции. Да, объявления в газетах вышли менее чем за месяц, да – в тендере участвовали две, а не три пошивочные фабрики (больше в Казахстане нет). Это нарушения, но не преступление. Тем более что проводил тендер вовсе не аким, а начальник департамента финансов (ныне действующий сенатор, прошу заметить).

Третий эпизод – тут Комитет действительно выявил серьезное дело на пять миллионов долларов. Этих денег лишился Народный банк (тогда, заметьте, еще государственный!). Акимат, правда, здесь ни при чем, он всего лишь (опять же – не аким) подписал соглашение о зачете долгов бюджету по кредиту “Народного” и “Аксесс Индастрис”. Нет, конечно, если Карим Масимов сам признается, что он не по забывчивости не востребовал от той ТООшки, которой доверил продать отгруженный “Аксессом” уголь, пять “лимонов”, а заранее рассчитал всю комбинацию, да еще и включил в нее зачем-то акима, – тогда вместе с ним в суд можно вести и Жакиянова.

Четвертый эпизод – тоже замечательный. Дело возбуждено по заявлению некого анонима, пожаловавшегося, что при переезде в Павлодар аким вынудил его продать ему квартиру, обещая неприятности в случае отказа и продвижение по службе при согласии.

Хозяин квартиры, конечно, зашифровался, да только вот у кого квартира куплена – не тайна. Она куплена у заместителя руководителя департамента… нет не финансов, и даже не культуры, а … Комитета национальной безопасности. Осталось на суде поинтересоваться у жалобщика, с чего он взял, что аким области способен влиять на его службу, и почему он не обратился за советом и защитой к непосредственному своему руководителю. Которым в Павлодаре на тот момент был Н.Дутбаев.

Здесь слушатель Дутбаев меня перебил, дескать, не судите только по постановлению о возбуждении уголовного дела, внутри есть такие факты, от которых вам не отбиться. Может быть, согласился я. Но согласитесь и вы, что сути того, что уже предъявлено, никакие подробности не изменят. Мне же, как защитнику, и этого вполне хватит и всерьез, и для смеха.

Здесь разговор перешел на то, что Комитет и сам за немедленное освобождение, но не может же председатель идти к главе государства с докладом, что помиловать надо потому, что… ничего не нашли. Поэтому предлагается формулировка “частичное признание”. То есть, Жакиянов соглашается признать что-то из предъявленного, о чем договоримся, после чего в суд дело не передается, и готовится акт помилования.

Оговорив, что полномочий от Галымжана у меня нет, но что мне это кажется приемлемым (тогда – казалось), мы договорились, что отправимся в Кушмурун вдвоем с В.З. – решать на месте…

Эпопея наша проходила долго, месяца два, если не больше. Съездить в Кушмурун пришлось даже два раза, но в результате так и не договорились. Вначале переговоры шли пусть трудно и долго, но все же продвигались. То, в чем Жакиянов должен был “частично признаться”, худо-бедно согласовали, но вот касательно финальной процедуры – тут Галымжан, что называется, уперся. Выдвинутая им последовательность: сначала – завизированный Указ, “частичное признание” для Комитета – было заведомо неприемлемым. И вообще, чем дальше продвигались наши переговоры, тем менее уступчивым был как раз Жакиянов, а его условие означало, что договариваться он не хочет.

В.З. в результате был сильно раздосадован, и мне даже сетовал, дескать, ну как с таким договариваться? Я, честно сказать, тоже был расстроен – столько времени и усилий приложено и – безрезультатно. И до последнего пытался Галымжана убедить, что выходить надо. Подумаешь, “частичное признание”, все ведь понимают, в каких условиях оно было сделано.

Так думал тогда, не зная еще таких “подробностей”, как разговор Жакиянова с Дутбаевым и визит к нему Аблязова. Теперь же понимаю, что Галымжан поступил единственно верно, и вся затея с переговорами была напрасной. Требуемое от него “частичное признание” по уголовным делам, это, конечно, не страшно, но без того, чтобы не повязать его другими “признаниями” перед КНБ (и понятно еще перед кем), его все равно бы не выпустили.

(Продолжение следует)

comments powered by HyperComments

Новости партнеров

Загрузка...