Красавица и поэт

— Деточка, думаете, это будет кому-нибудь интересно?

— Во всяком случае тем, кто когда-нибудь любил, это будет интересно. А кто не любил, пусть примет наши соболезнования.

— Родители мои были репрессированы, отбывали сроки в разных лагерях по разным статьям, воссоединились в 38-ом, в Магадане. Папиных двух братьев тоже посадили, и их жён тоже. Не семья, а целый рассадник вредителей и шпионов. Даже детей от дядьёв и тёток не осталось, какие были – умерли по детским домам, это потом выяснилось, когда папа стал всех разыскивать. Папа был редактором газеты, мама учительницей была до ареста. Там, в Магадане, я родилась и младший брат. На всю жизнь я там застудилась, не переношу малейшего холода, летом толстым одеялом укрываюсь. И имя моё Тамара оттуда же, так звали одну грузинку, она с мамой в лагере дружила, сильно маму поддерживала. И мой безупречный русский оттуда… Там, в Магадане, круг общения родителей знаете какой был – сплошь интеллигенция — учёные, писатели… Я, когда в издательстве работала, иногда звонила куда-нибудь по работе и из озорства представлялась Ивановой или Степановой – на том конце провода охотно верили. Я ведь по-русски говорю лучше многих русских. Просто диву иногда даёшься, какие ошибки допускают… Помните эпизод из “Места встречи изменить нельзя” — Жеглов говорит: Тебе и выигрыш в лотерею и золовка в Коканде! Не может быть у мужчины золовки, может быть свояченица! И то, если мужчина женат.

— А Ваше “деточка” оттуда же? Казашки Вашего возраста говорят “қалқам”, “шырағым”.

— Да, пожалуй, оттуда, никогда не задумывалась…

Потом, в пятьдесят пятом, родителям разрешили вернуться в Алма-Ату. Отец успел ещё несколько лет потом поработать, мы с братом учились… Мама от страха, “въевшегося” в неё, не могла на базаре и в магазине покупки делать, всё чего-то боялась. Приходилось сопровождать её повсюду. Мы с братом с яблоками и виноградом не знали что делать, как их есть, такими мы диковатыми были. Брат их до конца жизни целиком ел, вместе с косточками и кожурой.

Тогда, отогревшись под нашим горным солнцем, и расцвела моя красота. Вам, наверное, смешно слышать, как такая развалина, как я, рассуждает о своей красоте?

— Ни грамма не смешно. Вы и сейчас красивая.

Вот посмотрите лучше альбом…

В плюшевом альбоме, с изображением Адмиралтейской иглы на обложке, множество фотографий — молодая Тамара-апай — стройный стан, коса, уложенная на голове в виде короны, белоснежная кожа, руки и плечи скульптурной лепки, редчайший тип казахской красоты – тонко вырезанные ноздри, изящный овал лица, огромные глаза, ресницы необычайной длины и густоты. Про таких красавиц говорят – как нарисованная.

— Вы на Меруерт Утекешеву немного похожи.

— Многие так говорили, когда фильм вышел. Только не я на неё похожа, а она на меня… Всё таки она намного моложе меня. А мои фотографии фотографы любили вывешивать в своих витринах, раньше возле каждого фотосалона висели такие остеклённые витрины и в них веером фотографии…

И вот однажды, пришёл в издательство Он. Увидел меня, без приглашения сел напротив и сидел так, уставившись на меня. Я тогда была кровь со сгущённым молоком… А мне неловко, сижу вся красная от стыда, сотрудники переглядываться стали, кто-то уже давиться смехом начал. Вышел наш главный и шутливо говорит ему: “Что, агай, застыл, как соляной столб? Мы тут уже привычные, но ты же у нас поэт — тебе можно остолбенеть. Вдохновение кормить надо…”.

И увёл его чуть не силком.

А через неделю Он принёс мне толстую тетрадь со стихотворениями и сказал, что источник вдохновения – я.

А ещё через полгода начался наш головокружительный роман. Ах, деточка, как всё это было… Алма-Ата город маленький. Жена его узнала, пришла ко мне. Благородная женщина, аристократка, аргынки все такие, могла бы по-бабски вцепиться мне в волосы или в наш профком побежать жаловаться. А она пришла с гостинцами, как сейчас помню, роскошная коробка конфет и большая жестяная коробочка индийского чая. И цветы, мне, сопернице! Я скатерть стелю, чай завариваю, а у самой руки трясутся. Не пили мы этот чай, сидели перед накрытым столом и ревмя ревели, две дуры…

Потом я замуж вышла, за инвалида, маминого дальнего родственника, мама настояла, умоляла меня на коленях, боялась, что Его семья из-за меня разрушится. А мы продолжали встречаться. Однажды собираюсь на встречу с Ним, а муж всё понял и костылём исполосовал мне всю спину. Я вырвалась, дверь захлопнула, сбегаю по ступенькам, иду по улице бысто-быстро, спина горит, глаза горят, а я иду с гордо поднятой головой. У любящих своя правота…

Я за свою любовь заплатила самую высокую цену. Кто без греха, пусть первый бросит в меня камень.

Много всего потом в жизни произошло тяжёлого. Тяжко болели родители, тяжело уходили, они же лес валили в тайге чуть ли не голыми руками, муж умирал — всю душу мне вымотал, кричал: “Я умру, а ты, стерва, миловаться с ним будешь!”. Брат работал в системе торговли, арестовали его за хищения, судебный процесс, позор на весь город… Сноха, Бог ей судья, ни на суд не ходила, ни передачи не носила, потом развелась с ним. Но купленные братом меха и бриллианты охотно носила. Ладно, пусть Бог её простит, а я её давно простила. Нельзя жить, не прощая, деточка.

Брат из тюрьмы вышел, а его домой не пускают. Забрала его к себе. Он пил с горя, потом болел — цирроз печени. Похоронила я брата, осталась совсем одна. Только племянницы остались теперь. Обе красавицы, в нашу породу. Старшая в Англии, замужем за англичанином, раз в год приезжает, дети её, когда звонят мне, кричат в трубку: “Хай, ажека!”, младшая здесь, в Алматы, помогает мне, приходит два раза в неделю. С детьми её хожу гулять по Тулебаева…

— А Он?

— По телевизору недавно начали показывать репортаж, там молодой корреспондент пришёл к Нему домой, я только увидела Его в кадре, сразу выключила телевизор. Хочу, чтобы в моей памяти он остался тем молодым ещё, знаменитым, удачливым, обласканным властью поэтом… И ему на глаза не хочу попадаться… Но мы с ним люди старые, по театрам и вернисажам не ходим, шансов встретиться очень мало… Пусть помнит меня молодой и красивой…

Однажды, в пору нашего романа, пошла с подругами в театр, в наш Оперный, на премьеру, а он там с женой. Театр полон, вся Алма-Ата там. Я в панбархатном черном платье, это тогда был самый роскошный материал, никакой косметики, мне она тогда не нужна была, косу уложила как обычно, сейчас Юлия Тимошенко такую причёску носит… Подошёл ко мне Он и тихо так восхищённо говорит: “Ты у меня самая красивая!”. Ради таких минут стоит жить, деточка.

Всё, что осталось у меня от нашей любви – эти 157 писем от него и эти нигде никогда не публиковавшиеся стихотворения. Я племянницам наказала положить письма ко мне в могилу, они мне слово дали сделать это. Вообще-то, по мусульманскому обычаю не положено ничего с собой забирать, но я племянницам пригрозила – пусть только посмеют ослушаться! А стихи его наказала опубликовать через двадцать лет после его ухода. Без имени. Пусть люди читают.

***

© ZONAkz, 2010г. Перепечатка запрещена

Новости партнеров

Загрузка...