“Плавали, знаем”. Классная вещь!

Казахстанским депутатам дадут почитать школьные учебники. “Министерство разделяет озабоченность качеством школьных учебников. Они будут проходить обязательную детальную экспертизу”.

На сломе эпох, исторических формаций или революционных преобразований школьную реформу препарируют государственным скальпелем. Профи расставляют в новых учебниках свежие акценты, а затем политики берут “корректорское” зубило. Постигают ли они суть предмета вне зависимости от ситуации – вопрос времени. После Октябрьской революции большевики институт образования свели на нет, и только при вступлении на путь индустриализации взялись за ум.

Но ведь и до них было не все чин чинарем. В июле 1861 года пост министра народного просвещения занял адмирал флота Евфимий Путятин. Накропал книжку “Проект преобразования морских учебных заведений” и – в министры. Знаменитый педагог Константин Ушинский рвал и метал: “Все русское образование отдали в руки идиоту и бузуверу!”.

Дети – лучший полигон – они все стерпят. Сегодня родители упрекают явный перегруз школьной программы. Так думали и в Англии в середине XIX века. Примеры в учебниках требовали таких сложных вычислений, что по современным стандартам они неприемлемы и сегодня! И ничего. Книга Джона Бонникастла, которую штурмовала шпана, содержала такие темы, как сложные проценты, комиссия, брокераж и страховка, скидка и рента. Школяры набрались ума-разума, подросли, и Великобритания развила сеть железнодорожных путей, не затрачивая огромное количество времени на вычисления по проектам. Это факт.

Толковые учебники нередко оказывали решающее значение на выбор профессии. Открыв “Арифметику” Магницкого, Павел Зарубин предался изучению наукам; Эварист Галуа, за два дня усвоив “Геометрию” Лежандра, понял, кем хочет стать; при равной ситуации аналогично поступил Энрико Ферми; Карл Густав Юнг, готовивший себя в хирурги, случайно наткнулся на пособие по психиатрии: “И мое сердце неожиданно забилось. Теперь была ясна единственная цель”.

Видимо, такой книжки в нужное время не нашел Мишель Монтень, если он всегда горевал, что годы, проведенные в колледже Бордо – лучшем учебном заведении Франции под надзором видных гуманистов XVI века, прошли зря: “Покинув колледж, я не вынес оттуда ничего ценного”. Английский эссеист и поэт Чарлз Лэм, французский естествоиспытатель Жан Батист де Ламарк, австрийский художник Густав Климт вообще бросили школу.

Кто мешал Микеланджело овладеть латынью, Эразму Роттердамскому вызубрить еврейский, а тому же Монтеню осилить греческий? Ну не давались языки. Даже родные – будущим писателям Николаю Лескову и Роже дю Гару: первый за пятилетнее обучение в гимназии получил свидетельство об окончании лишь двух классов, а второй завалил экзамены в Сарбонне. Шарля Бодлера исключили из лицея; Чарльз Дарвин и Виссарион Белинский вылетели из университета “по ограниченности способностей”, приобретенных накануне. Может быть, все дело в правильном учебнике?

То, что Альберт Эйнштейн не знал ботанику, а Дюма, Жуковский и Бетховен не постигли изуверские тайны арифметики, – еще полбеды. Но ведь к ней с детстве не проявила способности и будущая “принцесса науки” Софья Ковалевская; будущий основоположник учения о наследственности Мендель не знал биологию, а будущему математическому гению Эваристу Галуа дважды отказывали в поступлении в Политехническую школу и затем турнули из Нормальной! Как мы уже знаем, пока он не откопал книжку Лежандра.

Монтень, Купер и Уэллс покинули школу со звоном в голове. Родители Бальзака “прекратили обучение сына из-за нервного расстройства, вызванного невыносимой казарменной обстановкой”. О своих школьных годах Герберт Уэллс писал: “В возрасте от семи до девяти лет я страдал под властью одноглазого мерзавца, будто бы сошедшего со страниц Диккенса”. Он имел в виду страницы романа “Приключения Николаса Никльби”, посвященные детскому пансиону, в свое время потрясшие благопристойную Англию.

Попав в столичный Гатчинский сиротский институт, славившийся казарменными порядками, педагог Ушинский искоренил фискальство, изжил воровство, убедил, что защита слабого – доблесть. Его обожали ученики, но он еще не был тем, кем вошел в историю. А произошло это после того, как он нашел в шкафах, запечатанных на 20 лет, “полное собрание педагогических книг” Егора Гугеля, бывшего инспектора Гатчинского института, о коем вспоминали как о “чудаке-мечтателе”. Ушинский сокрушался: “Боже мой, от скольких бы грубых ошибок был избавлен я, познакомься с этими трудами прежде, чем вступил на педагогическое поприще!” Лишь после этого Константин Ушинский написал первые в России учебники для начального обучения детей. “Родное слово” и “Детский Мир” расходились тиражами в десятки миллионов экземпляров. “Родное слово” для учителей и родителей” выдержало до 1917 года 146 изданий! По учебнику “Наука всеобщих законов природы” Ханса Эрстеда, датского ученого, велось преподавание физики в течение 50 лет, труд Аньези пользовался славой и переводился на многие языки целый век!

Школьные пособия сочиняли все кому не лень. Уж коли путешественнику Пржевальскому сам бог велел составить учебник географии, а доктору философии Николау Кошанскому собрать свои лекции в кучу и опубликовать учебник, который “зачитывали до дыр”, то чего стоят “Зоология” и “Ботаника” Владимира Даля, морского офицера и автора “Толкового словаря”; “География” Гарриет Бичер-Стоу, автора романа “Хижина дядюшки Тома”; “Учебник приличных манер для заведений, обучающих маленьких девочек” французского поэта Пьера Луи и русского художника Федор Рожанковского?

Уже сказав о том, что за специфическую работу не всегда брались профессионалы, нужно отметить, что и цели преследовали они разные. Если итальянка Мария Гаэтана Аньези “Основы анализа” сочиняла 10 лет для своих младших братьев и сестер, то Давид Гильберт, немецкий ученый, движимый честолюбием, задумал создать и возглавить новую школу, и через пять лет выдал “Доклад о числах”. Уж кто не помышлял о славе, так это польский математик Стефан Банах. Он не углублялся в детали и не заботился о безупречности словесной формы. Его рукописи состояли из хаоса тетрадных страниц, вырезок и “приклеек”. Без помощи друзей и помощников учебники Банаха до типографии бы не дотянули, как и дошли до них пособия Тимофея Грановского, у которого кончился пар на первых главах “Всеобщей истории”. Уж чего он не любил, так это писать! То ли дело искренние друзья, споры до утра и карты! Ему пришлось даже отчую деревеньку продать, дабы с долгами расплатиться.

Школьному делу отдали годы жизни основоположники педагогики нового времени Ян Коменский и Иоганн Генрих Песталоцци. Казахские просветители и литераторы Ибрай Алтынсарин и Магжан Жумабаев, положившие начало светскому образованию казахского народа, принимали активное участие в создании литературы для детей, писали учебники. Петр I, охочий до умных голов, приглядел Магницкого, и поручил ему написать собственный учебник вместо груды иноземных. “Арифметика, сиречь наука числительная” вышла огромным тиражом – 2400 экземпляров!

На страже “чистоты науки” стоял математик Пафнутий Чебышев, активно рецензировавший школьную литературу по профильному предмету и ограждавший сферу образования от проникновения “ограниченных” трудов. Чебышев походил на Нептуна с трезубцем, отлавливавшего “вредные” косяки. В подобном благородном деле проявил себя едкий публицист Максим Антонович – после его критической статьи, указывающей на многочисленные ошибки, был изъят из гимназий учебник по геологии.

В учебной литературе давно приняты прямые и односложные названия, не вызывающие побочных ассоциаций. Об этом не подумал Соммерсет Моэм, и ввел в заблуждение читателей. Они приняли его книгу “Круг” за учебник по геометрии; роман Шарлоты Янг “Голубь в орлином гнезде” – за наставление для птицеводов, стихотворную драму Гуарини “Верный пастух” – за пособие для работников сельского хозяйства. Уж не знаю, к чему бы отнести отечественные шедевры: “Как закалялась сталь”, “Поднятая целина”, “Цемент” и фадеевскую “незавершонку” “Черная металлургия”?!

Иные выпускники прежних поколений до сих пор хранят пару старых учебников. Выбросить жалко. А сегодня под нож или на свалку идут целые тиражи. Новые мудрецы опять затачивают перья, и гектары леса – снова на помойке.

Кто-то скаламбурил о “Войне и мире” лаконично и точно – “мировая вещь!”. Но почему не хочется пошутить и о школьном учебнике – “классная вещь”? Ведь здесь тоже двойное дно.

***

© ZONAkz, 2011г. Перепечатка запрещена

Новости партнеров

Загрузка...