Совместный проект газеты “Эпоха” и интернет-газеты “Navi-II”
Марат Мухамбетказиевич, Ермухамет Кабидинович, Ерлан Тынымбаевич и рейтинг
Намедни заместитель главы администрации президента РК Марат Мухамбетказиевич Тажин шел по коридорам главного офиса страны. Отразившись несчетное число раз в вестибюльных, лестничных и коридорных зеркалах и стеклах, он вошел в кабинет советника президента РК по общественно-политическим вопросам Ермухамета Кабидиновича Ертысбаева.
Марата Мухамбетказиевича смутил господствующий в кабинете беспорядок. Черное кожаное кресло лежало кверху ножками, обнаруживая непривлекательную джутовую изнанку. По всему помещению были раскиданы бумаги. Даже картина \»Первый президент Казахстана находит стране премьера на руднике Кара-Жыра” и та покосилась набок, потерявши в этом виде большую часть поучительности, которую вложил в нее художник.
Из распахнутого окна дул свежий столичный ветер, передвигая разбросанные на полу бумаги.
На ковре, сцепившись и выбрасывая ноги, молча катались советник президента по общественно-политическим вопросам Ермухамет Кабидинович Ертысбаев и шеф национального рейтингового агентства “Казрейтинг” Ерлан Тынымбаевич Карин.
Марат Мухамбетказиевич брезгливо перешагнул через дерущихся и подошел к окну. Внизу, на улице, пошатывались нетрезвые граждане, хлюпала под ногами астанинская грязь, реяло над темными водами Ишима слитное дыхание президентского симфонического оркестра.
Отойдя от окна, Марат Мухамбетказиевич увидел, что Ермухамет Кабидинович и Ерлан Тынымбаевич уже сидят друг против друга на полу и, устало отпихиваясь ладонями, бормочут: \»А ты кто такой?\»
— Не поделились? — спросил Марат Мухамбетказиевич.
Ермухамет Кабидинович и Ерлан Тынымбаевич быстро вскочили на ноги и принялись рассказывать. Каждый из них старательно чернил другого. Обидные для себя подробности они, не сговариваясь, опускали.
— Ну, довольно! — молвил Марат Мухамбетказиевич. — Не стучите лысиной по паркету. Картину битвы я увидел. Но я вам помешал, кажется? Вы что-то делили тут на полу? Продолжайте, продолжайте, я посмотрю.
— Я хотел честно, — сказал Ерлан Тынымбаевич, собирая бумаги с пола, — по справедливости. Даниалу Кенжетаевичу — первое место в номинации “Известность”. Вам – второе. Булату Джамитовичу – третье. А Ермухану – четвертую позицию.
И, разложив бумаги на столе, он скромно отошел в сторону, сказавши:
— Ахметову, Тажину, Утемуратову и Ермухану.
— Очень хорошо, — заметил Марат Мухамбетказиевич. — А теперь пусть разделит Ермухамет Кабидинович, у него, как видно, имеется особое мнение.
Оставшийся при особом мнении Ермухамет Кабидинович принялся за дело с большим азартом. Наклонившись над столом, он шевелил губами, истово чертил по бумагам авторучкой “Монблан” и без конца переносил их с места на место, будто раскладывал большой королевский пасьянс.
После всех ухищрений на столе образовалась иная бумажная конфигурация.
— Вам первое место, — сказал он Марату Мухамбетказиевичу, — мне — второе, а Утемуратову — третье. Хотя он со своим НКВД и на десятое место не наработал.
— А Ахметову? — спросил Ерлан Тынымбаевич Карин, в гневе закрывая глаза.
— За что же Ахметову? – закричал Ермухамет Кабидинович. — Это грабеж! Кто такой Ахметов, чтобы с ним делиться? Я не знаю никакого Ахметова.
— Все? — спросил Марат Мухамбетказиевич Тажин.
— Все, — ответил Ермухамет Кабидинович, не отводя глаз от исчерканных бумаг. — Какой может быть в этот момент Ахметов?
— А теперь буду делить я, — по-хозяйски сказал Марат Мухамбетказиевич.
Он не спеша прошел к столу, поднял упавшее кресло, сел в него и, подвинув к себе бумаги, стал править их.
— Будет вот так, — заключил он, — первое место – Ахметову, второе – Касымжомарту, третье – Нуртаю Абыкаевичу, четвертое — Булату. Ермухану – пятое. Мне и восьмого хватит. Вам нравится такой способ дележки?
— Нет, не нравится, — вырвалось у Ермухамета Кабидиновича.
— Бросьте шутить, Маке, — недовольно сказал Ерлан Тынымбаевич. — Надо разделить по справедливости.
— Этого не будет, — холодно сказал Марат Мухамбетказиевич. — И вообще, в этот поздний час я с вами шутить не собираюсь.
Ермухамет Кабидинович всплеснул ладонями. Он с ужасом посмотрел на Марата Мухамбетказиевича, отошел в угол и затих.
— Зачем же мы работали? – спросил, отдуваясь, Ерлан Тынымбаевич. — Так нельзя. Мы старались…
— Дело в том, что переживаемый нами политический момент…- начал было отвечать Марат Мухамбетказиевич, но в эту минуту Ермухамет Кабидинович развернулся, опустил голову и с криком: \»А ты кто такой? \» бросился на шефа. Тот толчком каучукового кулака вернул взбунтовавшегося подчиненного на прежнее место и закончил:
— Переживаемый нами политический момент требует именно такого расклада рейтингов.
— Хорошо, я согласен, — сказал понятливый Ерлан Тынымбаевич.
В углу страдал Ермухамет Кабидинович.
— Отдайте мне мое второе место, — тоскливо шептал он. — Меня оппозиция не любит.
— А за что вас любить? – спросил Марат Мухамбетказиевич. – Оппозиция любит успешных бизнесменов, талантливых макроэкономистов и талантливых администраторов. И когда вы покинете нас, ни одна Ергалиева не напишет про вас в своей газете: \»Еще один сгорел на работе!\». Вы лучше скажите, будете служить или нет? Последний раз спрашиваю.
— Буду, — тихо ответил Ермухамет Кабидинович, отряхивая от пыли любимые брюки торговой марки “Бриони”.
Загипа Яхяновна, Заманбек Калабаевич и смерть поэта
Намедни в первом часу ночи в доме Заманбека Калабаевича Нуркадилова раздался звонок. Хозяин удивленно посмотрел на часы и поднял трубку.
— Погиб поэт! — невольник чести, пал, оклеветанный молвой, с свинцом в груди и жаждой мести, поникнув гордой головой! – надрывно декламировал в ней усталый женский голос. — Не вынесла душа поэта позора мелочных обид, восстал он против мнений света один, как прежде, и убит!
— Загипа, это ты, что ли? – недоуменно спросил Заманбек Калабаевич.
Женщина продолжала горестную мелодекламацию:
— Убит! К чему теперь рыданья, пустых похвал ненужный хор и жалкий лепет оправданья? Судьбы свершился приговор! Не вы ль сперва так злобно гнали его свободный, смелый дар и для потехи раздували чуть затаившийся пожар?
— Загипа Яхяновна! – возвысил голос Заманбек Калабаевич. – Я, конечно, сочувствую вашему горю. Но хотел бы заметить, что ничего вечного под луною, как говорится, нет. Вы десять лет были главой ЦИК – пора и честь знать. У нас, вы знаете, незаменимых нет. Я и Нурсултану Абишевичу это говорил.
Экс-председатель Центральной избирательной комиссии Загипа Яхяновна Балиева как будто и не слышала увещеваний Заманбека Калабаевича и продолжала свой монотонный монолог:
— Что ж? Веселитесь. Он мучений последних вынести не мог: угас, как светоч, дивный гений, увял торжественный венок. Его убийца хладнокровно навел удар… спасенья нет: пустое сердце бьется ровно, в руке не дрогнул пистолет.
— Да что вы такое несете, ей богу! Какой убийца? Какой еще к черту пистолет? – разнервничался Заманбек Калабаевич. – Да вы за десять лет столько кандидатов в депутаты отстреляли, в два товарных состава не затолкаешь всех.
— И что за диво? Издалека, подобный сотням беглецов, на ловлю счастья и чинов заброшен к нам по воле рока. Смеясь, он дерзко презирал земли чужой язык и нравы. Не мог щадить он нашей славы, не мог понять в сей миг кровавый, на что он руку поднимал!
— Ну я вас умоляю! – совсем завелся Заманбек Калабаевич. – Давайте, гражданочка, обойдемся без ярлыков! Да, я претендовал на ваше место и предлагал свою кандидатуру. Но я делал это гласно и прилюдно. Потому что считаю, что обладаю большими способностями и желанием содействовать честным выборам в родной стране. Так что, уважаемая, мне ваши упреки просто смешны…
Загипа Яхяновна продолжала мерно и глухо твердить свое:
— И он убит — и взят могилой, как тот певец, неведомый, но милый, добыча ревности глухой, воспетый им с такою чудной силой, сраженный, как и он, безжалостной рукой.
Заманбек Калабаевич впал в совершенное отчаяние:
— Дамочка, ну какая еще, к свиньям собачьим, могила? Какая еще рука? Ну что вы за чушь порете?
— Зачем от мирных нег и дружбы простодушной вступил он в этот свет, завистливый и душный для сердца вольного и пламенных страстей? Зачем он руку дал клеветникам ничтожным, зачем поверил он словам и ласкам ложным, он, с юных лет постигнувший людей?
— Вот-вот, правильно говоришь, — обрадовался Заманбек Калабаевич. – Сидела бы себе в горисполкоме тихонько. Чего ты туда полезла? Сама же знаешь, какие у нас людишки-то.
— Замолкли звуки чудных песен, не раздаваться им опять: приют певца угрюм и тесен, и на устах его печать, — голос Загипы Яхяновны слабел, но оставался непреклонным:
— Напрасно вы прибегнете к злословью: оно вам не поможет вновь, и вы не смоете всей вашей черной кровью поэта праведную кровь!
И в телефонной трубке зазвучали короткие гудки.
Заманбек Калабаевич сочувственно пробормотал:
— Ишь как шерудит мамзелька. Чувствует, что ее свеча догорает…
Аскар Акаевич, Нурсултан Абишевич и рынок “Коньково”
Намедни президенту Республики Казахстан Нурсултану Абишевичу Назарбаеву позвонил бывший президент Кыргызской Республики Аскар Акаевич Акаев.
— Слышь, корешок, — сказал Аскар Акаевич, — ты в Москве как ориентируешься – хорошо?
— Это кто? – удивился Нурсултан Абишевич.
— Кто-кто? – передразнил Аскар Акаевич. – Теперь – конь в пальто! Точнее, в пиджаке – пальто-то в Бишкеке осталось. Феликс, наверное, его нынче носит.
— О, Асеке! – обрадовался Нурсултан Абишевич. — А ты что в Москве ищешь-то?
— Рынок “Коньково” не знаешь – где? Там азиаты, говорят, в основном тусуются. Скидки приличные делают. Мне прикинуться надо прилично – я доктор наук, все же.
— Чего ты всё сам – сказал бы помощникам, — предложил Нурсултан Абишевич.
— Нету теперь у меня помощников. Все отобрали депутаты – и помощников, и квартиру, и дачу, и охрану. Лишили меня статуса первого президента…
— С ума сойти! — ужаснулся Нурсултан Абишевич. – Это же нелюди какие-то, просто…
— Да не говори, — согласился Аскар Акаевич. – Ленчика на Украине судить собираются, у дяди Эдика в Тбилиси пенсию отняли. Жалуется старик, что за свет не может заплатить – мемуары в потемках пишет. Так ты чё – не знаешь за “Коньково”, где это?
— Не-е, — озадаченно проговорил Нурсултан Абишевич.
— Ладно, бывай, — сказал Аскар Акаевич. – Позвоню еще кому, кто знает.
Нурсултан Абишевич положил трубку на аппарат. Затем грустно пропел услышанную когда-то на радио “Ретро FM” музыкальную фразу:
— Революция, ты научила нас верить в несправедливость добра. Сколько миров мы сжигаем в час во имя твоего святого костра?