Какое важное политическое событие ни возьми, все завязано на экономическую проблематику.
Вот, Президент, меняя премьера, расхвалил Масимова за то, что на его деятельность пришелся пик экономического кризиса, и тот справился. В напутствии же Ахметову не преминул подчеркнуть, что скоро надо ждать удара следующей кризисной волны. А до этого недавно говорил, что экономика Казахстана успешно преодолела последствия мирового кризиса и вышла на устойчивое развитие.
Я вовсе не пытаюсь цепляться к словам: вполне-таки ясно, что тема кризисной устойчивости нашей экономики – она объективно ключевая.
Или вот затея с референдумом “за” — “против” Евразийского союза: понятно, что в основе лежит ментальная поляризация, но аргументация-то используется именно экономическая – “выгодно – не выгодно”.
Меня, например, спросите: выгоден ли сегодня Казахстану Таможенный союз? Отвечу: экономически не только не выгоден – явно проигрышен. А станет ли он экономически выгодным для нас лет, например, через 5-10? Ответ: по всей видимости, и тогда не будет!
Но тогда нужна ли Казахстану евразийская интеграция, тем более, политическая? Ответ: нужна, и именно политическая – как единственный способ обеспечить на будущее национальную политическую суверенность, и безусловно лучшая из возможностей добавить качества национальной экономике.
Одним словом, без ясности, что же на самом деле представляет из себя то, что мы привычно именуем “национальной экономикой”, — в нынешнем ее состоянии и вероятных перспективах, никакого серьезного политического разговора не получится.
Сначала экономика, потом политика
Этот тезис в общем-то верно отражает причинно-следственную связь между яйцом и курицей. Как ни крути, а любое политическое действие детерминируется экономическими реалиями, вытекает из них.
К примеру, унаследованную от СССР казахстанскую часть “народно-хозяйственного комплекса” (в том состоянии, до которого она успела дополнительно развалиться за первые пять лет суверенитета) могло спасти только одно: возрождение к жизни хотя бы нефтедобычи и металлургии. Для чего с внутрисоюзных сырьевых поставок надо было перейти на прямую торговлю с заграницей, а за это пришлось заплатить передачей большей (и лучшей) части месторождений, рудников и заводов в руки иностранцев (подлинных и мнимых).
Жесткая макростабилизация с превращением тенге в местное отражение доллара была вторым обязательным условием реализации этой спасательной экономической парадигмы.
То и другое было успешно осуществлено правительствами Кажегельдина – Балгимбаева, начиная с 1996 года и как раз к окончанию небольшого (циклического) мирового кризиса 1997-98 годов, после которого начался счастливый для свежевыстроенной экспортной модели многолетний рост сырьевых цен.
А то, что для осуществления такой экономической революции потребовался политический базис в виде двух референдумов 1995 года, передавших всю власть в руки Президента, тоже вписывается в связку “сначала экономика…”. Ельцин ведь расстрелял Верховный Совет из танковых пушек, в Казахстане же “самороспуск” прошел вполне мирно. А сохранись тогда двоевластие – экономический развал продолжился бы. В конце концов, тот факт, что вся нынешняя политическая надстройка полностью вписана в экспортно-сырьевой бизнес лишний раз доказывает: курица ли из яйца, яйцо ли из курицы, — все равно одно из другого.
Заметьте: я не оправдываю “реформы Президента”, но и критиковать тут особо нечего: вышло так, как только и могло выйти в тот исторический момент. Хорошо, что не вышло еще хуже.
И еще прошу заметить: мы по-прежнему находимся в том историческом времени. В том смысле, что эпоха “тучных лет” пока еще продолжается. Напомню: цены на нефть и металлы упали (на нервной почве) лишь летом 2008 года, — спустя год после начала финансового кризиса, и то ненадолго, не так уж катастрофично, и быстро восстановились. И покуда борьба с набирающим силу мировым (уже – системным) кризисом ведется через соревнование американского, европейского и китайского “печатных станков”, сырьевые цены будут и дальше скорее расти, чем падать.
Вот когда ударит “вторая волна” — тогда связка “сначала экономика — потом политика” именно так и сработает: потеря плюсового внешнеторгового сальдо переведет в минус политическую и идеологическую состоятельность всего ЗАО “Государство Казахстан”. Ключевым станет не вопрос КТО будет “после Назарбаева”, а ЧТО будет после отказа нынешней экономической модели. Но это время еще не наступило, оно лишь подступает.
Самое время понять, что же мы имеем…
Равнение на ВВП
В описании наших экономических успехов Президент неизменно оперирует цифрами ВВП – последуем за ним:
По отчету за 2011 год Внутренний Валовой Продукт составил 27 300 млрд. тенге, это порядка 183 миллиардов в долларах, или больше $11 тысяч в душевом выражении. Совсем немало, ведь планка, отделяющая бедные страны от стран со средним развитием лежит на уровне 9 тысяч долларов на человека.
Достижение тем более очевидно, что в середине 90-х ВВП падал ниже 20 млрд. долларов. Рост почти десятикратный, и это тоже неизменно подчеркивается.
Правда, корректнее бы сравнивать с тем, что было до развала, но тут путаница и с курсом рубля к доллару, и с методиками подсчета валового продукта коммунистами и капиталистами. Косвенно можно оценить по электропотреблению – такая методика тоже популярна у экономистов.
Здесь так: в последние годы Казахская ССР потребляла больше сотни (108) млрд. кВт-часов, в предкризисном 2007 году потребление восстановилось до 76,4 млрд., потом упало, опять росло и 2011 год закончился на 88 миллиардах, — где-то 81% от прежнего.
Но утверждать, что мы еще не догнали себя двадцатилетней давности тоже не совсем верно. И дело не только в том, что население и малый бизнес крепко приучены к экономии. Кардинально упростилась сама экономическая структура, а с нею и структура энергопотребления.
Опять-таки, прямое структурное сопоставление может показаться слишком уж обидным: легкая и химическая промышленность просто исчезли, доли машиностроения и сельского хозяйства уменьшились в разы, в целом перерабатывающая промышленность резко уступила добывающей.
Хотя можно сказать, что наши мебельные, швейные и обувные фабрики не шли ни в какое сравнение с нынешними китайскими, и это тоже правда. Спорить можно долго, поэтому оставим сравнение с прошлым: вглядимся в настоящее:
ВВП: разрез социальный
Развитые страны внимательно отслеживают долю заработной платы в ВВП – она показывает, какая часть национального потребления приходится не на биржевых игроков и работодателей, а именно на работников. Там эта доля лежит в районе половины, — редко какая страна рискует опустить ее ниже 40%, а некоторые поддерживают 60 процентов и выше.
Как вы думаете, каков процент зарплаты в казахстанском ВВП?
Не доходит до 20, — порядка 17-19%. Притом, что цены на рынке и общая стоимость жизни у нас не намного меньше европейских.
Можно сопоставить и другие социальные параметры:
Затраты на здравоохранение: по рекомендациям ВОЗ минимальная величина должна составлять, хотя бы, 5-6% от ВВП. В США это более 15%, Франции и Германии – порядка 11%, Греции – более 9%, в Украине – 7%, Беларуси – 6,6%, России – 5,2%. В Казахстане же – только 3,9 процента.
Госрасходы на образование: Дания – 8,5%, Норвегия – 7,7%, США – 5,6%, Украина – 6,4%, Беларусь – 6,0%. Казахстан – 3,6 процента.
Ну, и пенсии, конечно: средняя сейчас 38 тысяч тенге, максимальная 56 тысяч, минимальная – 26 тысяч. Сопоставлять с реальной стоимостью жизни даже как-то неудобно …, только на максимальную, пожалуй, еще можно попытаться минимально просуществовать.
Однако не будем ругать Правительство за откровенно антисоциальную политику: сама наша экономика большего позволить не может. К доказательствам чего и переходим:
ВВП: производство не потребляемого, потребление не производимого
Экспорт сырья за 2011 год составил $93,3 млрд., это 51% ВВП. Если же добавить сюда строительство, энергетику, транспорт и прочее обслуживание, то добыча и вывоз сырья за границу формирует никак не меньше 75% национального продукта.
А в экономике тоже работает закон сохранения материи: если три четверти национального производства работают не на национального потребителя, то на этого потребителя работают не национальные производители.
Иллюстрация: импорт в том же 2011 году составил $51,5 млрд., это 28% от ВВП по потреблению. А с учетом транспорта, торговли и прочего обслуживания внешний завоз сформировал, как минимум, половину национального продукта.
Всего же, если брать с начала “тучных лет” и по 2011 год, Казахстан официально получил от экспорта почти пол триллиона ($470 млрд.), на импорт же потратил … 340 миллиардов долларов. Деньги для нашей небольшой экономики и населения – просто потрясающие, но … как приходят, так и уходят. Цифры свидетельствуют: три четверти громадной выручки от продажи невосполнимых природных ресурсов ушли на то, чтобы пропить, проесть, проездить и проносить изготовленное в других странах.
Рискую расстроить вас еще больше, но … на самом деле объемы “прихода-расхода” еще больше, а вилка между ними – меньше. Учет экспорта идет в трансфертных ценах, существенно ниже мировых. Что же до того, как “учитывается” тот же китайский товар на наших таможнях – про это народ наслышан.
Нет, конечно, вилка между товарным экспортом-импортом не так уж мизерна – насколько десятков миллиардов долларов каждый год в стране остаются. Но есть ведь еще и коррупция, а доля “откатов”, сами знаете, давно уже перевалила за половину…
Но если вам показалось, что вы уже поняли, почему у Правительства так мало остается на “социалку”, вы поторопились: это еще не все…
ВВП: разрез финансовый — принципиальный минус
Национальный банк, как известно, не выдает собственных кредитов национальной экономике. Он занят иным важным делом: поддерживает курс тенге, выступая замыкающим игроком на валютном рынке. Скупая или продавая национальную валюту, он пополняет ею национальную экономику, или изымает тенге из нее, в зависимости от недостатка или избытка долларового предложения. То есть, тенге – это просто “местный доллар” — проекция внешнего платежного баланса на внутренний рынок.
А поскольку Национальный банк добровольно лишил себя суверенной кредитной потенции, за него это делают заграничные соседи, — всякая используемая на экономическое развитие денежка оплодотворяет национальную экономику именно внешним образом. До кризиса заемными кредитными ресурсами служили доллары и евро-доллары, теперь же, все больше, юани-доллары. Собственно же казахские банки, они … нет, не “свечку держат” — занимаются вторичной перепродажей.
А такой заемный бизнес по определению убыточен, — пусть и с отсрочкой по времени.
Если брать кредитную часть, то сверх взятого отдавать приходится, хорошо, если 5-7 процентов, в среднем это около девяти, бывает и больше. Все дело в том, что если своему заемщику в развитых странах дают под 2-6 процентов, то нам (под нашу нефть) тоже дают, но с накрутками на риск и удаленность.
Поэтому внешний долг казахстанской экономики всегда растет – не может не расти. Причем накопление национального долга принципиально опережает любое накапливание национальных валютных резервов. В цифрах (по отчету за тот же 2011 год) это выглядит так: в ЗВР Нацбанка и Валютном фонде, соответственно, $29,3 и $43,6 млрд., тогда как валовой внешний долг — 123,8 миллиардов долларов.
Что же касается инвестиций, то там отрицательная вилка между ввозом-вывозом существенно больше – за какими-нибудь 10-15 процентами инвесторы в страну не пойдут. Для иллюстрации, соотношения такие:
Всего, с 2000 по 2011 прямые иностранные инвестиции в Казахстан (в добычу сырья, разумеется) составили $137 млрд. Из Казахстана же прямые инвестиции за границу – $33 миллиарда. Самый интересный вопрос: сколько иностранные инвесторы вывезли прямых доходов на свои вложения, и сколько казахстанские — на свои. Но прямого ответа на сайте Нацбанка не нашлось, вытаскивать же данные из разных табличек по разным годам – дело спорное. Поступим проще, воспользуемся уже подведенным официальным сальдо: в строке “баланс инвестиционных доходов” по текущему счету за 2011 год проставлено 25,88 млрд. долларов. С минусом, сами понимаете. Всего же, с 2000 и по 2011-й набежало (вернее – убежало) $106,01 миллиардов.
Единственно, что мог бы сказать в утешение согражданам: не настолько уж эти иностранные кредиторы и инвесторы иностранные. Точных цифр добыть, конечно, невозможно, но если предположить, что хотя бы половина заводимого “оттуда” на самом деле есть ранее выведенное отсюда же, не ошибемся. Национальные ресурсы уходят из казахстанской экономики, но не уходят из казахских рук. Банковские счета и недвижимость в Лондоне, других мировых центрах и разных замечательных местах можно считать нашими национальными экономическими анклавами, — почему бы не гордиться их мощью!
ВВП: разрез по занятости
На всех месторождениях, рудниках, шахтах и металлургических заводах, а также на полях латифундистов и у мукомолов работают около трехсот тысяч человек. То есть, те самые сырьевые 51% ВВП обеспечивают занятость не более трех-четырех процентов трудоспособного населения. И даже со всей обслуживающей инфраструктурой, всеми чиновниками, силовиками и частными охранниками, всеми посредниками и “разводящими”, работа на экспорт обеспечивает, хорошо, если миллион казахстанцев.
Завоз в страну импорта трудоустраивает несколько больше, но тоже совершенно недостаточно. Потому-то при крайне малочисленном нашем населении, половина все равно числится в самозанятых.
Так что не стоит обижаться на Правительство: при такой экономической структуре народ Казахстана – лишний.
Сырьевой ВВП: структурная стабилизация
Мячик, закатившийся в яму, приобретает собственную устойчивость: его вроде бы выпинывают, а он скатывается на дно. Так и сырьевая экономика автоматически закрепляет такое свое состояние. Классический пример с иностранными инвестициями: при всех призывах и обещаниях, они идут в добывающий сектор, остальное – чисто символически.
Как говорится, ничего личного, только бизнес:
На территории Казахстана объективно невыгодно заниматься хотя бы первичной переработкой сырья. Громадные расстояния, суровые зимы, главное же – нет местного сбыта. Ни перерабатывающей промышленности, ни такого достаточного населения, ради которого можно было бы наладить хотя бы выпуск хорошего бензина.
Точно также у поставщиков товаров в Казахстан нет стимула создавать здесь свои производства, или хотя бы торговые мощности: слишком малый и бедный рынок, слишком велики транспортные издержки, даже и без коррупции. Поэтому не китайцы, турки и русские едут со своими товарами к казахам, а казахи – к ним. Перекладывая на казахского покупателя все свои издержки.
ВВП: разрез колониальный
Исторически, любая экономика возникает ориентированной на суверенный цикл производства-потребления. Развитие ведет к внешнему товарообмену, однако базовая самодостаточность национального производства, отсутствие критической зависимости от экспорта или импорта лежит в основе всех действительно суверенных государственностей.
Эквивалентный обмен возможен только между равно развитыми суверенами, в большинстве случаев это метропольно-колониальные отношения. Мы, конечно, колония, только уже не московской, а более просвещенной американо-европейской метрополии. Плодами такой просвещенности является не насильственный отъем или принудительный обмен, как в XIX веке, и не госплановское администрирование, как в СССР, а торговля обоюдно добровольная. Впрочем, плоды просвещения по-прежнему вкушает более просвещенная сторона:
Мало того, что мы меняем богатства недр на ширпотреб, так еще и возвращаем покупателю валюту назад, в обмен на его “ценные” фантики – долговые обязательства, накапливаемые в “национальных валютных резервах”. Каковыми “накоплениями” искренне и гордимся, как доказательствами практичности и профессионализма. А что не отложилось в ЗВР и Нацфонде, то еще более мощным валютным потоком (уже без публичной гордости) уходит на частные заграничные счета наших же “макроэкономистов”. Это тоже как бы их отложенные “резервы”, кэш от которых конкретно питает экономики развитых стран, возвращается к нам же в виде иностранных займов и инвестиций.
Я вам скажу так: обмен отары овец на пару железных топоров экономически был гораздо равноценнее, а простодушный кочевник – более сообразительным в своем интересе.
Чем наш нынешний колониальный статус отличается от советского – он стал многовекторным. Наш ВВП – он ведь не только разорван гипертрофированными долями экспорта и импорта на две мало связанные между собой, но одинаково внешне ориентированные экономики, — все эти внешние ориентации распределены между сразу несколькими метрополиями.
В производственном смысле Казахстан есть территория для добычи на “многовекторный” вывоз сырья, осуществляемой, в основном, самими же компаниями из китайской, европейской, американской и российской метрополий. Так, на долю национальной нефтяной компании осталось лишь около четверти всей нефтедобычи, черная и цветная металлургия практически вся записана за иностранцами. Держится только “Казатомпром” — на его долю приходится даже чуть более половины всей добычи урана.
Фактически, это уже совсем не казахская экономика, и не совсем казахская государственность. Впрочем, во главе этой экспортно-сырьевой государственности все равно наш Президент, и по этой части у него есть целевая должность – Председатель Совета иностранных инвесторов.
В потребительском же смысле мы есть оконечная провинция для сбыта завозимых из ближних и дальних метрополий товаров. Этой части национальной экономики “Ак Орда” вниманием не докучает, жизнь в ней кипит на уровне уже вторых-пятых иерархий власти-бизнеса. Зато вот здесь-то бизнес, действительно, казахский, и государственность – такая же.
ВВП: совместимость с Россией
Такой сложившейся казахской экономике русская и белорусская экономики не только не нужны, — они ей вредны.
Самое для нас жизненное – сырьевой экспорт, нацелен на Китай и Европу, в российском рынке он не сильно нуждается, зато сильно нуждается в российском транзите. Поэтому наша политическая дружба с Россией есть плата за транзитное использование ее территории. Но дружба не безоблачна, поскольку российская экономика сама завязана на нефтяные и газовые поставки в Европу. В этом смысле Россия для Казахстана все равно, что для самой России Беларусь, — та же “трубопроводная дружба” по необходимости.
Что же до импорта – нам объединение ровно настолько же невыгодно, насколько выгодно России и Беларуси. Их экономики по производительному потенциалу относительно сильнее нашей, — своими товарами наш рынок они заполнять способны лучше, чем мы – их рынки. Но товары-то их не лучше и не дешевле китайских и турецких, поэтому к давно уже состоявшемуся проигрышу наших производителей с Таможенным союзом добавился и проигрыш потребителей.
Выводы: что дальше?
Настороженный читатель уже понял, к чему автор нагнал столько жути. Понятно, сейчас начнет ловко обосновывать, почему Казахстану все равно придется возвращаться “под Россию”.
Да нет, вы знаете, на этот раз не начну.
Россия – она ведь в том же “экспортно-сырьевом” состоянии, тоже находится под властью компрадоров, гонящих в Европу не только нефть и газ, но и валютную выручку.
Разговор, как вместе выходить из этой беды – он ни то что преждевременный, — просто его надо опирать не совсем на то, что сказано выше. Хотя и сказанное лежит в его основе.
Суть в том, что сначала, по всей видимости, придется пережить слом, и даже известно, что станет ломающей силой – “вторая волна”. Собственно, эту публикацию я как раз и затеял, чтобы завершить ее главкой “вторая волна: механизм удара”. Но вижу, что с объемом и так перебрал уже. Информации для размышления, по-моему, достаточно…
***
© ZONAkz, 2012г. Перепечатка запрещена