Многие задают себе вопрос: \»А как может существовать государство без идеи? Если нет скрепляющих мотивов, то что держит это своеобразное странное объединение людей?\»
Дело все в том, что идейное единение вполне успешно заменяет инстинктивная стадная организация. Человек может не думать, а полностью полагаться на предложенные стереотипы поведения, в которых не исключается главное для инстинктивного уровня – это потребность в еде и сексе, “благо”, что западная цивилизация предлагает такого “добра” навалом. В таком случае, являясь, по сути, территорией инстинктивного поведения, название ее будет формально, ее главное занятие – обеспечение самых больших инстинктивных запросов, как на самом центре этого инстинктивного мира, так и расход на собственных аппаратных посредников. Самое главное уязвимое место этой системы – это экономический кризис, который именно на инстинктивном уровне порождает протест от необеспечения основными потребностями инстинктивного мира, правда, сопровождающимися сопутствующими физиологическому удовлетворению благами, например, светом, теплом, обеспечением гигиены. Это момент хаоса.
Естественно, что территория с такой “идеологией” будет в зависимости от неудобств виртуального и материального инстинктивного центра.
Мы не будем трогать пока эту тему, чтобы рассмотреть устойчивость этой системы. Рассмотрим, для кого наиболее важна мотивация поступков и, следовательно, наиболее отчаянна обратная позиция от потери ориентиров. Это аппаратные государственные люди (одним словом, организаторы нашей социализации). Именно на их примере можно рассмотреть автоматизацию человеческого мышления и в самом начале кризиса системы, и в самом конце одной системы, при переходе к возникновению другой. Аппарату не надо объяснять новые ценности.
Чтобы кушать, аппаратчик знает, что, во-первых, надо идти на работу. А для чего надо идти на работу, это уже та самая картина, демонстрирующая, что даже в безыдейном инстинктивном обществе должна тут же воцариться одна главная и теперь основная доля мотива – вещь. Вот кто докажет, что вещь не может заменить это все, тот, в сущности, и сломит эту систему. Лозунг “Долой вещь!” (да здравствует наше человеческое, национальное, гражданское, социальное и т.д. братство!) должен стать первой нотой новой идеологии. И вы увидите, как быстро инстинкты ваши уступят. Ведь полагание себя лишь на инстинктивном уровне порождает страшный внутренний протест, который подавляет каждый собственной автоматической механической мотивацией, цена которой наше здоровье (нации).
Не надо теперь уж требовать большой морали от засвидетельствовавших своей партийной биографией, чему воспитывает умирающая бюрократизируемая (автоматизируемая) идея. Крохоборство и вещизм не возникают с потолка, не падают с неба, они — порождение от точной безыдейности и наших с вами основных поступков. Прежде чем понять, что мы являемся “идейными” народами, нам хотелось бы показать естественность произошедшего со страной, копившей в каждой квартире свою “вещь”. Накрывшая волна западной культуры и цивилизации прошла именно там, где должна была пройти – по самым богатым в штучном виде кадрам — проливам. В свою очередь низкое качество общего мышления и наших ориентиров, и нашей культуры надо искать именно в механизации наших прошлых поступков. Аппарат быстро может развить совсем другие идеологические танцы, водрузить юрты, организовать лошадиные бега. Но на этом празднике не будет, естественно, морали этих самых юрт, а от праздников будет запах лошадиной формали. Потому что аппарат — это объективированный инстинкт. Инстинкт, объективированный цивилизацией. Итак, часть новая.
Распад СССР, как, безусловно, самое заметное и значительное событие политической истории конца XX века, ещё долго будет под пристальным вниманием большой армии специалистов социальных наук, тем более, будет прокручиваться в нашем сознании очевидцев, чтобы в какой-то последующий миг можно было увидеть то, что, казалось, перестало быть интересным. Можно проследить на собирательном примере также физическое и духовное формирование конкретного стиля.
Возникнув преждевременно, даже с точки зрения собственной теории, акцией активной воли революционеров (на сегодня подверженных всестороннему остракизму), этот проблемный опыт построения передового общества путём катализации социальных противоречий, обернулся весьма интересным новым продуктом, полным в свою очередь новых социально-экономических проблем. Он характерен той же акцией одинаковой воли, которая, приняв ту же организационную форму, продолжает социальные эксперименты, в том смысле, что показательно аппаратирует и рынок.
Эти навыки настолько очевидны и ясны, что не надо никакого ламинированного свидетельства и печати уважаемого нотариуса. Свидетельства и копии эти буквально на лицах написаны, как братья. Аппарат породил их из управленческих недр и дал, по традиции, старые фамилии, как и старый стиль. (Для тех, кого будоражит праведным гневом слеза обиженного ребёнка, реальных детей, которым тоже обидно за мировую жестокость, которая неожиданно наступает вместе с эпохой эволюционных перемен. Если с развитием технологических коммуникаций и реформенным энтузиазмом общество с помощью обезличенного давления не менее показательно насилует стариков, инвалидов и прочих неприспособленных к жизни людей. Думаю, самой наглядной агитации за такой естественный отбор, наверное, не существует. Здесь, по крайней мере, нет революционных расстрелов, но мрут и духом в своем большинстве. Короче, Достоевский вторично умер…
Таким образом, непременный набор самых возвышенных ценностей, всегда присутствующий в запасниках старой школы, нашел удачное применение, очередной раз всплыл и пробрался в основание, не оставив никаких шансов внемлющей с открытым ртом толпе. Среди яркой кучи и кричащих планов уже можно усомниться, что всё это делается с учетом прошлых ошибок, на цели общего блага и придания независимости… себе.
Говорим аппарат, подразумеваем…
Что такое аппарат и как его скрупулезно обживают его незаметные и важные жильцы это также интересно, как появляются в ваших квартирах обычные мыши.
Государственный аппарат — понятие историческое, прослеживается как структурное изменение управленческих форм. Кроме того, известен как инструмент насилия и подчинения большинства. По мере совершенствования экономических отношений принимал разные формы и нарицательные определения по способу доминирующего хозяйства: рабовладельческого, феодального и капиталистического. (Последний подразделялся на период “свободного капитализма” и постиндустриальную стадию).
В переходном обществе с огромной массой крестьянских хозяйств получилось непредвиденное социалистическое развитие.
Вследствие постоянной экстремальности и буквального состояния выживания (две войны — 1-я мировая и гражданская, угроза нового вторжения и, вследствие этого, необходимость промышленной модернизации), аппарат был приведен в состояние милитаризации, исполнительной мобильности, в состояние отсутствия какого-либо другого мнения, кроме мнения аппаратного вождя.
Исходя из логики однопартийной системы, значительные социально-экономические изменения происходили в режиме совершающих свои маленькие функции человеческих винтиков, не имеющих какого-либо другого житейского пути, кроме цели. Из пирамидальности жестко структурированного милитаризованного общества все исполнение стало исходить от занимаемой должности, что привело к бюрократизации всей общественной жизни. От занимаемой должности сразу появилась не только высокая требовательность, но и привлекательность – моральная и, естественно, материальная. Таким образом, функциональная работа и профессия состоящих в одной партии людей определила и первые различия. По мере атрофирования идейных позывов и торжества лицемерной морали карьеристские мотивы стали доминировать, что стало неизбежным в распределительном соотношении благ. “Ответственность” уже не пугала, в то время как развитая система привилегий, наоборот, — стимулировала и привлекала. Так удавалось совмещать приятное с “полезным” — крик, заедать пряником, задержку на работе приятным возвращением в персональном авто, что со временем становилось узаконено одним и тем же приятно-престижным удовольствием. Надо было только снять форму и второе быстро обнаружилось. Удовольствие – хорошее дело.
Какие люди!
Люди системы. Они вышли из общественных глубин, чтобы сообща и обезличенно править. Своеобразное \»что-то\» и \»ничего\» одновременно.
Аппарат — это не просто организация и масса клерков без подходящего имени. Как любое человеческое дело, он определяется и проявляется, в первую очередь, состоянием активной воли.
Среди тех, кто идет служить аппарату, всегда много сознательных карьеристов. (В том плане, что командирское насилие системы над себе подобными — уже маленькое зло.) А в безыдейном обществе тем паче. Поэтому не столько элемент насилия, сколько улучшение собственного бытия становится той гранью противоречивой системой, что уже трудно разобрать, где самая первая личность, настолько эшелонированной становится сама интрига. Скажем так: долгое лицемерие сыграло свою роль: когда негативные качества обнаружились у такого количества элитных людей, можно судить, как долго это копилось, что рядовое сознание обывателя перестает удивляться даже.
Допустимо, конечно, и ситуационное самовнушение как формирование поведенческого рефлекса. Но как брошенный камень стремится к покою, так и человек не может себя постоянно угнетать и дергать. Если нет моральной потребности, у грубых видов — целая проблема выдумывать барьер и себя же бояться. Это правило не преминуло сказаться: когда распределялось большое добро, эта самая примитивность позволила довольно быстро растаскать. Они буквально воспитывались под это дело. Пока они учили слова, зная об отсутствии моральных и физических издержек, они знали, что стоит за этим заклинанием. Таким образом, страна создавала кое-какие блага, а в управленческой среде – множество актеров.
Какие люди точнее?
Те, кому удавалось реализоваться персонально, с одной стороны, неординарные люди, где-то даже с творческим подходом. Уникальной стороной их должностной биографии является общий стартовый фон, который они создавали изнурительно годами притворства. Пройдя за испытательный срок приличную цеховую школу имитации, они прекрасно овладели риторикой, научились расставлять акценты, в ответственных их докладах есть стиль, глубина, а главное – слова, списанные у классиков. Когда карьерная стрелка указывает момент судьбоносного часа, они удивительно точны, как метроном, все их движения быстры, а навыки остры, то есть обостряются, как обостряется болезнь, насморк от волнения. Они вдруг буквально опережают всех в разных крылатых выражениях, они вдруг раздвигают плечи и вытягивают голову. В то время, как одни еще спят в постели с теплой женою или, как обычно, списывают старых секретарей, самый борзый выходит вперед и громко заявляет: “Вот он я, вот какой я, я то, что вам нужно!” И этот отработанный за годы и годы кабинетных заседаний человеческий продукт в каждой мизансцене, в каждом жесте протокольной фразы действует уже на нервы. Народ должен полюбить, а пенсионер положить глаз на преемника.
Конечно, армейское честолюбие демонстрируют и менее одаренные кадры, в том смысле, что люди проигрывающей массовки из кожи лезут, возможно, не менее сильно. Представим, что самые тихие, например, впадают в сверхскромность, благожелательные проявляют благожелательность, сознательные — сознательность, а лизоблюды вообще начинают лизать ушедшую тень.
Умеренная фракция делает ставку на близость и знакомства. Те же, кому не позволяет природа откровенно жульничать и льстить, избирают оружием дерзновенную критику: в этот час и этом виде им все идет, они хозяева положения! Это не говорит о том, что “принципиальный героизм” — частое явление в аппаратном хоре, тем более, вышагивание вперед или разглашение пароля. Сами по себе лучшие бюрократы – тонкие психологические натуры. Амбициозные по характеру и настырные люди. При всем аппаратном правиле — минимизации ошибок — получается, что они чувствуют как бы дыхание истории и дышут потом вместе с ней. Им приходится возглавить её изменчивое течение на самом тяжелом вдохе и тут же быть нечаянными знаменосцами человеческих нужд. На самом деле – сама система валится, а они лишь помогают ее свалить. Аппарат возводит кучу проектов, среди которых один — самый лучший из дебильных остальных, когда идет идейный подъем, аппарат все разрушает, точнее, растаскивает еще более изобретательным и выдающимся образом. Таким образом, если критическая одержимость выглядит наиболее выигрышно, а за годы кабинетных сквозняков чувство нужного направления их мало подводило, они мечут эту самую одержимость, что позволяет им при прочих равных условиях с консерваторами и старыми дураками выглядеть новаторами, иметь шанс и победу. В пирамидальных обществах, когда взоры направлены вверх, именно на “активных” смотрят как на настоящих богов, им молятся безропотно и следом также безропотно идут: так неожиданно они оказываются на самом острие изменений. Время, конечно, не останавливается в своем поступательном развитии. Но на тот момент никто, даже сам господь-бог не мог бы понять своих первых неожиданных знаменосцев. Они будут нести это переходящее знамя как наш крест, на котором и через 2000 библейских лет не будет ясно: кто же из них Сын, а кто в итоге — Варрава-вор.
Что касается аутсайдеров, ситуационных консерваторов, тяжелых стариков и больших совков, они будут постепенно отсеиваться и семенить за экватор. “Пассивные”, как только их отфильтруют по недостатку оперативности и сильных тормозов, перейдут в оппозиционный лагерь, перелистают лозунговый словарь, нажмут на протестную фразеологию, короче, поскачут еще быстрее догонять-перегонять, отобрать и все на обиде личного плана. И что удивительно, через некоторое время, это упорство выливается в самую неожиданную постороннему глазу действительную фронду. То, что они по ходу дела делают уступки оппонентам, подыгрывают в нужный момент, вяло отстаивают мнение и презирают чернь-народ, говорит о прошлом родстве, одной аппаратной школе. Аппаратный тип вообще думает, что рожден уже таким – для интриг — и что остальные должны крутиться вокруг своей оси и оси аппаратного бога по звездам и знакам неба.
Награжденный скафандр (форма).
Что определяет аппаратного человека? Какая трогательная мотивация лежит в основе такого поведения?
Проблему можно рассматривать и с масштаба, а в особо знаменательных случаях и с результата — что-то типа \»если дать власть и деньги\».
Так принято, если служивая единица аппарата видит свою судьбу в непременном продвижении по служебной лестнице, то это продвижение воспринимается как очередное вознаграждение своего поведения и, очевидно, профессиональной компетентности.
Можно предположить, что важность того или другого качества происходит от положения в обществе и отверстия, закрытого в описываемый период.
Если компетентность исполнителя имеет смысл, то независимость его же лишена исполнительной логики. В таком случае самую заветную возможность достичь независимых вершин дает премиальный конформизм. Кроме того, система поощрений имеет свою символическую применимость фетишем почетности и суррогатом гордости: значками, отметками, грамотой. (По этому поводу даже есть анекдотичный случай с тщеславным генсеком). Комичность таких взрослых игр заключается в том, что очередность присвоения званий, наград и степеней не воспринимается как издевательство над человеческим достоинством, а наоборот, воспринимается взрослыми людьми по-детски серьезно и обставлено по-взрослому хорошо. Получается, что самый добрый генсек со своими звездами не есть что-то противоестественное, а есть настоящая персонификация аппаратных стимулов, их овеществление, вместе со вторым детством первого лица. Исполнение же танца конформизма вокруг распадающегося идола также показательно характеризует противоестественную для здравого смысла атмосферу — лесть, в то время, как довольный “король голый”. Но это — не главная эволюция человека, попавшего в аппаратный строй. Это демонстрация лишь того, что видно — гротеск, так сказать, формы. Остается рассмотрение не менее богатого на впечатления обещающего содержания
Судьба (содержание)
Обычному человека негосударственное поведение уполномоченного лица кажется странным. Конечно же, то, что он получает службой, удовлетворяет в первую очередь свои нужды. Здравомыслие в этом есть, но только не государственное. То, что казалось недосягаемым и постепенным в длинной очереди на приобретение и заключало в себе не второстепенный мотив служебного рвения в жестко поставленных рамках материального поощрения, казалось идеологически невыгодным и вдруг исчезло вместе со своими границами и рамками формального уравнения. На поверхность прорвало совместно с шумным политическим заявлением подсознательное желание иметь все и при этом в будущем не отчитываться, какими путями это стало возможно. Если в подготовительный период формирования земных человеческих установок это было не так очевидно по причине неизбежного системного наказания, то к моменту ослабления государственной службы, самого болезненного изменения государства, это перестало быть чем то невозможным. Со всеми очевидными издержками: потерей государственной престижности и необходимостью первоначального накопления, сама государственная служба стала рассматриваться как самый доходный и безналоговый бизнес. В самой форме государственной службы определилась гонимая в былые времена и обнажившаяся по причине смены векторов беспрецедентная по размерам чиновничья временщиковость. Даже применение определения демократов в этом случае получает негативный и уже отчаянный узор, узор – “позор”. Потому что нет чиновников-демократов (не должно быть, во всяком случае), есть наглядная беспринципная аморфность узнаваемого по прошлым движениям нового старого аппарата.
Кого-то удивляет, что с таким солидным послужным списком, с таким, трудом заработанным положением в обществе и, самое главное, редким везением, они на поверку оказались отчаянными временщиками. Некоторые настолько ограничены в отношении необременительной нормы, что, как стрелочники, теряют к себе доверие и попадаются в борьбе с коррупционным крохоборством, то есть слетают с рекламным свистом со своих насиженных мест (успев, возможно, серьезно обогатиться – кому как суждено). Есть ли реальный толк от таких воспитательных акций, но укрепляется в собственной технической красоте, а точнее, получает поучительную практику лишь самый временщиковый сорт аппарата. С тех пор, как протестантская презумпция невиновности переехала сюда до суда на постоянное место жительства (то есть, не пойман, значит, не вор), с тех пор стало цениться особое временщиковое правило – не своровать мало, чтобы откупиться наверняка. Или: своровать и не кидаться. Как бы не выглядело это, с моральной стороны, странным, с практической же — такой естественный отбор позволяет, во всяком случае, определить наиболее “техничную” капиталистическую гвардию. Обнаруживаются также, естественно, честолюбивые, но поверхностные выскочки, для которых, как для безродных “коррупционеров”, закрываются сказочные элитные, но жестокие двери. Этот рынок — вертикальный, хотя и аппаратный, но требует большой гибкости. А все чужеродные элементы подвергаются в этом случае также видоизмененной и знакомой обструкции. Что удивительно: любую должность вновь и еще в тысячу раз хищнее, чем при социализме, каждый новобранец аппарата рассматривает под выше проиллюстрированный сюжет — взять, и взять надежно.
А чего тут, собственно, удивляться? В этом случае известна судьба верных сталинцев, которым не повезло несравненно больше. Их, к примеру, после легких процессов отправляли на перевоспитание в лагеря. После чего пропадало любое желание не просто привилегированно жить, но и вообще хоть как-то, упаси бог, отличаться. Вся их нормированная судьба проходила под диктовку и расфасовку, когда не знаешь: будешь ли расстрелян или получишь второй дополнительный паек. Завтра может превратиться и в жупел, который навешивают для партийной дезинфекции, а можешь быть, и оправдан: тебе доверят новую ответственную роль с испытательным сроком.
Все, конечно, утрировано, но сходится достаточно точно, если выставить факты за связующую нить. Сама временность и временщиковость — от состояния неопределенности и малого сладкого века правления. Так что в самых неуверенных индивидах просыпается, прорывается и начинает работать закон обреченных хапуг. Сама наша жизнь, система и пример сделали из них жертвенных хрюшек, которые привыкли красиво жить и сладко спать, но впадающих в священный трепет, как только на горизонте появляется более кряжистый и мохнатый на родовое и клановое прикрытие соперник. Если в обществе усредненного шаблона существует власти потолок и другого поведения нет, то этот потолок существует именно на вершине, а не внизу, как положено в системной пирамиде. Приспособление к существующим правилам — есть их признание и стремление в таком скованном духе достичь своего потолка – ниши. Но так долго не бывает. Ниш мало, а приспособленцев много, следовательно, и количество мест стремительно убывает. Цель — потолок призывает к группировкам. Молчание уже не похоже на проходной жетон на эскалатор. А что в таком случае надо человеку, поставившему на карьеру как главную точку опоры и воспитанного за эти годы только к сладкому послушанию? Материальная стабильность, законсервированное благополучие. Тогда каждая неделя в грешной мирской суете — это целое событие. В показной словесности, за годы сознательной профанации традиций остается такое же нездоровое отношение, во-первых, к миру вещей-предметов, во-вторых, естественным желанием этот мир укрупнить. События это подтвердили. Что еще остается констатировать? Что неуверенность будет действительно материализоваться не только на западных счетах в виде вывезенных денег, все потенциальные недруги друг другу будут группироваться по интересам. Когда заканчивается эра накопления, они все какие-то становятся спесивые, то есть никому ничем не обязанные. Вот с этого момента народное происхождение всей представленной бюрократии будет сквозить изо всех дыр и щелей множественной информации. Мелкобуржуазная среда (из грязи — в князи) — это не только источник потенциального вождизма. Она, как самая уязвимая к социальным катаклизмам, — есть самая мобильная по приспособлениям, и реагирует на изменения оперативно, подобно крестьянам, огораживающим родное подворье.
Главные вещи
Проблема аппаратных людей в том, что по логике своей политической силы и напористого таланта в привычных условиях замкнутого общества они могут достичь максимальных показателей абсолютной власти, а параллельно и благосостояния. Но по достижению конечного пункта такого развития обрекают себя в составе однородного аппарата на глубокую мотивационную прострацию. То есть, достижение представленных целей при объективно сложившемся оценочном уровне и приоритетах — исчезает общая побудительная сила беспокойства и созидания. Если прострация длится слишком долго, с отсутствием подвижек и желания изменить ситуацию, то приходится ожидать перехода к бессмысленной последующей реакции и защите уже дорогой и уютной власти. Разделение власти, управленческая демократичность, а тем более (хотя бы на время) передача полномочий другому лицу для аппаратного политика сравнима разве что с личной трагедией: человек, привыкший рассматривать свою вотчину по должности как скопление политических вещей, очень уязвим как собственник. Для него власть сама \»вещь в себе\». И если кому-то знакомо переживание, когда приходится расставаться с удобными вещами или же с привычной обстановкой, тем более, передавать в чужие руки родное — тот поймет, что в основе этого лежит привитое нелегкой жизнью глубокое чувство хозяина, хозяина положения, победителя и собственника. Здесь только вместо предметного мира лежат политические отношения.
Рухнаме
На пределе верховного положения, достигнув осязаемых по рангу вершин и действительного утверждения собственной исключительности, в большей степени стараниями многоликого окружения, бюрократ неизбежно верует в собственную, в некоторых случаях историческую, незаменимость, божественность, наконец, перестает привычно напрягаться, совершенствоваться в той же политической остроте теряет былую ситуационную эластичность, осторожность и гибкость. В некоторых эпохальных проектах, где, по обоюдному мнению, должна бы произойти главная встреча с историей, выявляется с такой же очевидностью, настоящая правда внешне подконтрольной ситуации.