Начало см. здесь.
***
Отношение к одежде. Японцы одеваются по-японски и по-деловому. Япония – страна официального костюма и униформы. Костюмов особо много, когда трудовой народ спешит на работу или с нее. В Америке official dress является непременным атрибутом деловой жизни, но в глаза не бросается так, как в Японии, в которой народ одет в деловой костюм по роду службы, и на рабочем месте обязательна униформа соответствующей цветовой гаммы и покроя. У школьников тоже есть своя униформа: фривольные юбочки у девочек (этакий “татушный” вариант, понятно, чего дуэт так был популярен среди японских подростков – свои ведь в доску), мальчики все, как на подбор, в строгих костюмах. Позже, выйдя из стен школы, многие молодые люди делают неофициальный вызов официальному костюму. Японская молодежь одевается по-японски вызывающе. Увидишь молодую парочку с невероятно выкрашенными волосами, со штанами, спущенными до причинного места, с юбкой, надетой яркой лохматой тряпкой на бедра, оторопеешь. Про таких точно наши старики бы сказали – бишара. Ан, нет, не бишара – это вызов такой общепринятым стандартам. И такой вызов, что не поддается описанию. Особенно цвет волос. Вопреки положенному расой черному цвету, волосы подвергаются всяким цветовым экспериментам окрашивания: от розового до рыже-желтого. Походишь в униформе – потом хочется выкинуть что-то такое, необычное. Впрочем, элемент хиппизма имеет место быть в любой стране и в любом поколении. Сами бросали такой вызов по молодости лет. Теперь все больше по должности официальный костюм надеваем.
Традиционная японская одежда имеет особенную харизму. Мужчин, например, в парадном платье сокутай увидеть не довелось. Они больше одеты официально или повседневно. А женщина в кимоно – украшение на японских улицах. Правду говорят, что стоит японке надеть кимоно, она меняется не только внешне, но и изнутри. Меняется шаг, движения. Изящный поворот головы завораживает взгляд. Женщина в кимоно – это национальное достоинство и достояние страны Ямато. Очарование одежды. Модный fashion с крутых подмостков Парижа и Лондона в Японии теряется. В одежде нет кричащих тонов. Цвета одежды не кричат, а тихо и нежно поют. Опять же такая позиция в одежде исходит из традиционной японской колористики, которая родилась еще в далеком средневековье, когда придворные дамы разговаривали на языке символов цвета своего кимоно. Все эти традиционные цвета по-прежнему живут в женской одежде, и неподвластны модным колебаниям. Цвет красоты вне времени.
Наиболее распространенные сочетания в одежде VIII–X веков эпохи хэйан.
Вишня (сакура-гасанэ) – белое на розовой или сиреневой подкладке. Носится весной.
Девичья краса (оминаэси-гасанэ) – желтое в зеленую клетку на зеленой подкладке. Носится осенью.
Молодые побеги (моэги-гасанэ) – светло-зеленое на синей подкладке. Носится летом.
Хризантема (кику-гасанэ) – светло-коричневое на зеленой подкладке. Носится осенью.
***
Мужчина и женщина. Отношение. Предвосхищаю твой вопрос о японских мужчинах и женщинах. Мужчины – далеко не все самураи. Они очень разные по типажу и росту: высокие и не очень. Есть просто красавцы, будто сошедшие с кинолент Акиры Куросавы и Удзи Ямада – они высокие, с жестко очерченными чертами лица, овеянным духом самурайства, с жестко-благородным выражением глаз, присущим японскому нобилитету. А есть лица мягкие по своей лепке черт. Таких лиц много и индивидуально они редко запоминаются. В Японии говорят, что если мужчина приходит домой рано с работы, он неудачник. Традиционное определение мужского лидерства.
Женщина всегда будет стоять чуть поодаль от мужчины, уступая ему роль быть везде первым. Европейское движение суфражисток, наверное, не для японских женщин. Хотя на мое цитирование русской пословицы о том, что мужчина – голова, а женщина – шея, и голова вертится шеей, собеседницы отреагировали бурно и сказали, что у них то же самое. Вертим, только по-разному.
Дамы есть всякие – куколки и не куколки. Но длинноногих мало, если есть, то они главным образом на рекламных плакатах. Недавно Умберто Эко книгу новую написал – трактат о красоте и ее разных типах, где упомянул одного японского писателя, воспевшего эротичность кривоватых японских женских ног. Наверное, правда. Есть свое очарование. Представляешь: юбка шифоновая нежно-розового цвета до колена (длинная юбка непопулярна), ступня, обутая в туфли на каблуке и легкая кривизна линии женской ножки. В Европе это покажется незаманчивым, стандарт не тот. А в Японии – привлекательно и мило. И поворот головы у японок особенный. Со столетиями женская прическа изменилась, а нежно изогнутая линия шеи осталась, как у гейш с гравюр Утамаро. Да, и личики фарфоровые по-прежнему в фаворе. Только зубов черного цвета уж нет. Эта традиция красивого осталась в прошлом.
Не верь, когда тебе говорят, что японцы на одно лицо. Нет, лица разные, красивые и некрасивые по-японски. Например, лицо их премьер-министра Дзюнъитиро Коидзуми. Можно сказать, японский Ричард Гир. Или, может быть, Ричард Гир – американский Коидзуми и голливудский буддист. Вероятно, чтение мантр и медитация повлияли на внешность. А Коидзуми – поклонник старого доброго, именно доброго, потому что старого, тяжелого рока. Улыбающееся озорное по-роковски лицо премьера-министра приветствует гостей и жителей Японии с многочисленных экранов мониторов. Лицо, разрушающее привычные японские стереотипы.
Японцы не прикасаются к друг другу в разговоре, не хлопают по плечу, не дергают за рукав, не кричат и не повышают голос. Сдержанность и корректность. Эмоции где-то там, внутри. Они вылезают в войнах, воинских культах и т.п. Хамства нет. Его не знают по определению японского менталитета. А к женщинам вообще прилюдно не принято прикасаться или дотрагиваться. Но один вариант диалога культур я все-таки уловила, сидя перед отлетом в порту города Осака.
Тебе, как мужчине евразийскому, наверное, будут любопытны японские женщины. Соответственно, японским мужчинам любопытны другие женщины. Свои – понятны. Диалог культур, заложенный в стереотипе вечно мужского и женского начала, отразился в прощание девиц из разряда “цветов любви” откуда-то из “чайных” кварталов средней полосы России с местными парнями. Девицы 17–18 лет, веселые и отвязные, в стиле новомодной певицы Глюкозы, с выкрашенными до цвета желтой соломы волосами, возвращались усталыми домой. Они шумно меняли иены на пачки долларов. Пачки были объемными. Употребляя неформальную лексику, они спешили к своим, чтобы направить поток долларов в русло провинциальной российской жизни.
Думаю, что они не читали и не прочтут “Записок у изголовья” Сэй Сенагон, и у них никогда не появится пленительности японских гетер дзеро. Но в них был свой кайф, свой пленительный стереотип – отсутствие принятых стереотипов. Их провожали якудзы, внешностью напоминавшие парней из кинофильма “Васаби”, и мадам, толстая и большая японка. Компания была до такой степени яркой и необычной, что задерживала на себе внимание. Данный диалог был понятен и стар как сам мир. Странным было только поведение якудз, этаких воротил подпольного бизнеса. Они вели себя как малые дети. Их жесты совсем не напоминали жесты местных гангстеров. Они хлопали в ладоши, цокали языками, пощипывали девиц украдкой за руки. Чувствуется, что на время им поломали поведенческий стереотип “ударницы” бессмертной профессии, которые порядком уже подустали от такой ломки, предоставляя право быть свободным в другом обличье, в чужом безразличие. Расставание было трогательным, со слезами на глазах у мужской половины. Девицы упрямо спешили домой. Чего только в аэропортах не насмотришься!
И опять память проявила бардовское, от Митяева, переведенное в японской манере:
Снова гость у соседки.
Как назвать ее,
Чтобы не обидеть одинокую женщину?
***
Очарование и очарованные памятником. В заключение письма вернусь к исходной позиции моего кратковременного визита в Японию. Надеюсь, что за всеми этими замечаниями и заметками ты не забыл о главной цели моей поездки – участие в тренинге по охране и консервации памятников культурного наследия. Актуальность данной темы в бушующем экономическими страстями и политическими амбициями мире не пропадает. Не понимай понятие “памятник” примитивно, в виде статуи на постаменте. Не уподобляйся некоторым чиновникам, которые считают, что культура — это когда на сцене танцуют и песни поют или в музеи экскурсии водят. Памятником может быть и археологический объект, и архитектурное творение, и историческое место, и природный ландшафт, и т.д. В понимании памятника важен его контекст, его историзм, его событийность, его эстетика. Отсюда складывается его непреходящая ценность.
Сама атмосфера города Хиросимы постоянно говорит о том, что память истории должна жить. И память событий, как память людей, как память случившегося. Имена Хиросимы и Нагасаки давно стали нарицательными. И если на земле был ад, то он обозначился 6 августа 1945 года, в 8.15 утра местного времени в Хиросиме. Мир осознал, что такое атомная бомба.
У меня не хватит сравнений описать увиденное в музее и посвященное этому трагическому событию. Музей назван символично – Музей Мира. Выходя из него, ты оказываешься в мемориальном парке, который построен по плану архитектора Кендзо Тангэ на месте эпицентра взрыва. Сам мемориал назван символически – кенотафом (в переводе с греческого кенотаф – пустая могила). Ведь от погибших не осталось ни следа. Они ушли в одно мгновенье в страну вечности. В музее выставлен камень, вернее каменный порог одного из домов, с тенью человека, впечатанной в его поверхность.
В парке много бумажных журавликов. Гирлянды из них лежат у каждого постамента. И грустный памятник девочке с журавликом в небо – Садако Сасаки, умершей от лейкемии, болезни, полученной в результате атомной бомбардировки, – тянется к небу.
В центре Хиросимы после взрыва сохранился только один дом. Его голый скелет-остов напоминает реально о том, что было. Он внесен в список памятников всемирного наследия, охраняемых ЮНЕСКО. Он так и называется Atomic Bomb Dome. Так хранится память. Так памятник напоминает о том, что произошло, о том, чего не должно произойти.
Живя здесь, в Караганде, в подбрюшье бывшего Семипалатинского полигона, угрозу атомного оружия я представляла чисто умозрительно. После посещения Хиросимы осознаешь величие поступка своей страны, отказавшейся от атомного оружия. Только бы память сохранить о том, что было, о том, что не должно повториться нигде и никогда.
Памятники бывают разными. И статус их тоже разный. В список всемирного культурного наследия может попасть не каждый памятник. Такие шедевры, как мавзолей Тадж Махал или святыня Itsukushima Shrine (префектура Хиросима), – безусловно на месте в этом списке. Из казахстанских памятников в этот знаковый список включены мавзолей Ходжа Ахмеда Яссауи и наскальные рисунки в урочище Тамгалы. Но культурно-исторический смысл памятника не только в его древности и красоте. Например, на тренинге приводился пример о дереве, которое осталось целым и невредимым во время цунами в Таиланде и на ветвях которого спаслось больше десятка людей. Сейчас это дерево окружено святостью и почитанием со стороны местных жителей. Оно тоже стало памятником.
Прости меня за профессиональную сентиментальность. С горечью опять вспомнила свой родной город, в котором “жил” памятник – Концертный зал, построенный в 1947 году японскими военнопленными солдатами. В народе его называли Летним театром. Его здание, сооруженное полностью из дерева, с широкими пролетами и ажурными колоннами, поддерживающими крышу, напоминающую своим профилем крышу синтоистского храма, было подлинным украшением центра города. К сожалению, театр неудачно дважды реставрировали. Он “заболел” и начал медленно гнить. Потом пришло новое время строительства казино и увеселительных центров. Театр убрали из республиканского листа охраны памятников и начали ломать. Ломали его долго. Построенный основательно, он долго не хотел сдаваться и окончательно умирать. Но дело бизнеса правое, он победил. Осиротевшие колонны перенесли в местный этнографический парк, крышу пока никак не водрузят, а дверь “в никуда”, вечно распахнута. А город лишился некой своей сакральной точки-опоры, в которой жила история его строительства.
На тренинге нас обучали умению защитить памятник и перед властями, и перед бизнесменами, и перед туристами. Защищать не с винтовкой и лозунгами, а целенаправленной политикой диалога между специалистами и всеми остальными. Охрана памятника – это целая система мер, среди которых и консервация, реставрация и его использование как туристического объекта. Найти альтернативу, найти подход к любой ситуации, которая грозит уничтожением памятнику – темы, которые без конца возникали на тренинге. Конечно, времени было мало. Тренинг он на то и тренинг. В жизни все гораздо сложней и компромиссней.
Мы пока находимся в стадии формирования собственной системы охраны памятников. В этом плане наши бывшие соседи по социалистическому лагерю — Вьетнам, Камбоджа, Лаос, использовав прежнюю систему, доставшуюся от колониального прошлого, усовершенствовали ее, и ушли дальше, вперед в деле охраны и использования культурных и природных объектов. Наш профессиональный оптимизм, прежде всего, исходит из политики государства сохранения культурно-исторического контекста страны, из профессиональной позиции специалистов, из нормального чувства любви к отечеству. И сила не только в организациях ЮНЕСКО или ИКОМОС (ICOMOS). Кстати, Национальный комитет ИКОМОСа создан в 2003 году и в Казахстане. Эта организация – Международный совет по вопросам памятников и достопримечательных мест – объединяет специалистов по консервации памятников. Сила в том, что есть команда людей на земле, одержимых одной идеей – сохранить культурное наследие для будущего.
На такой оптимистической ноте хочу закончить свое письмо о Японии, которую я видела, да так и не увидела, об институте UNITAR, который профессионально открывает новые знания, о людях, для которых очарование и необходимость памятника “моно-но аварэ”, а не пустой звук. И напоследок приведу тебе два мудрых изречения японского правителя Сётоку (574–622 г.): “Чтите гармонию и возьмите за основу не действовать наперекор”; “Люди всегда имеют группировки, а мудрецов мало”.
P.S. Забыла написать. На обратном пути, сидя сутки в порту Амстердама, такой крюк пришлось дать, чтобы долететь до родных просторов, прочла Мураками “Хроники заводной птицы”. До этого его не читала. Хорошо, но не понравилось. Образец японского бразильца Коэльо. У меня в памяти больше держится Оэ с его “водами, которые объяли до глубины души”. Моя кокоро (в японской трактовке ментальный орган, центр психической деятельности, сердцевина каждой вещи) сформировалась в другом времени.