Тенденция к антимодернизационным программам и откату, в целом, правящей элиты в лоно новой, до конца не осознанной, неокоммунистической доктрины в более жестком авторитарном исполнении наметилась в Казахстане совершенно недавно в связи с очевидным провалом попыток Президента и его команды легитимизировать хотя бы в соответствие со стандартами ОБСЕ собственную власть без ощутимых человеческих потерь, кризиса права и развала института частной собственности. В этом проявилась функциональная слабость неготовой к постмодернистской ориентации культуры казахской элиты, застрявшей между этажами цивилизационного измерения.
Развилка истории
Возмущение политической элиты по поводу непризнания выборов депутатов Парламента и выборов Президента РК соответствующими стандартам ОБСЕ, возмущение МИДа РК по поводу 80 места Казахстана в рейтинге ООН, отсутствие какой-либо реакции на 183 место города Алматы в рейтинге качества жизни городов мира от Merser Human Resourse, очевидное грядущее недовольство непризнанием кандидатуры Казахстана на пост Председателя ОБСЕ, а также, непризнание политически мотивированных процессов над лидерами оппозиции, непризнание политических убийств лидеров оппозиции и журналистов, непризнание Президентом страны позитивной роли оппозиции, игнорирование диалога с ней и многое другое, позволяет сделать однозначный вывод. Господствующими элитами Казахстана не понимается историческое смысломесто казахского этноса, его уровень этнокультурного развития в современном мире.
Поэтому-то, в Казахстане, по сути, современные ценностные системы, интегральные ориентиры и развитые стандарты фактически не признаются ни в общественно-политической, ни в социально-экономической сферах жизнедеятельности общества.
Даже такой мягкий вариант авторитарной политической модернизации, призывающий признать в Казахстане практически Индекс Человеческого Развития (ИЧР), вариант, не предполагающий какого-либо общенационального диалога, вариант под названием “Дорожная карта”, предложенный КИСЕИП совместно с МИСП, властями без каких-либо комментариев был просто проигнорирован.
Более того, господствующие элиты Казахстана, сознание которых застряло на уровне ХVII-ХVIII веков в рационально-сциентистской ориентации культуры, в утилитарно просветительском ее состоянии, не способны понять и разделить ни основных принципов неоконсерватизма (главной общественно-политической доктрины США), ни основных принципов полисоциокультурализма (самой распространенной идеологемы Евросоюза), ни либерально-демократической программы развития современной Японии. Они с большей готовностью способны воспринять корпоративизм и антифедерализм нового российского истеблишмента, а также тоталитарное мышление господствующих элит центральноазиатских эфемерных государств.
Безусловно, системный кризис господствующего направления неоконсерватизма в Америке хотя и отразил непоследовательность и противоречивость его основных принципов во внешней политике страны, однако, он не стал причиной разрушения той формы и степени американского национализма, благодаря которым США существуют как патриотическое государство и функционируют в качестве здорового гражданского общества. Об этом убедительно напомнил не только Френсис Фукуяма в своей новой книге “Неоконсерваторы: Америка на распутье”, но и такой гроссмейстер геополитической шахматной доски как Збигнев Бзежинский, призывающий США забыть о гегемонии и не упускать из виду более отдаленные перспективы политического и социального развития Ирана по сценарию Турции.
Вместе с тем, хотя последние события во Франции и показали господство в умах и настроениях нового поколения французов принципов левацкого понимания гражданственности и социальной ответственности, тем не менее, они нисколько не поставили под сомнение основные принципы полисоциокультурализма, на основе которых объединенная Европа поставила задачу обретения всеми европейцами единой европейской цивилизационной идентичности. Безусловно, проблемы и задачи, стоящие перед такой страной, какой является Франция, несопоставимы по масштабу с проблемами Казахстана, однако их роднит и сближает тот социальный контраст и этнокультурный рельеф и фон, посредством которых социальная напряженность и там, и тут имеет тенденцию к накоплению и качественному усложнению.
Наконец, ввиду того, что целостный и конкретный, а для большинства населения — загадочный, образ организации общественной жизни и системы государственного устройства не показывал примеров, как нам кажется, даже незначительных идеологических коллизий и протеста, Япония оставалась единственной развитой страной, к изучению опыта которой в области национальной идеологии до сих пор не приступали отечественные ученые. Между тем на этот опыт следовало бы обратить пристальное внимание с тем, чтобы ответить на вопросы: существуют ли в Казахстане, помимо того, что властями уже провозглашалось, действительные, подлинно демократические и рационально прагматические, а не силовые, модели и принципы этно-культурной социализации? Существуют ли в Казахстане силы, способные изменить, либо творчески, с умом, претворить модель европейского полисоциокультурализма, не сведя ее к мультикультуралистской традиции модернизма и тем самым не закладывая основу для федеративного развала Казахстана? Существуют ли в Казахстане культурные традиции, способные лечь в основание новой цивилизационной национальной доктрины?
Задержанная цивилизация
Когда-то, классик теории цивилизаций Арнольд Тойнби в “Постижении истории” использовал понятие “задержанной цивилизации” для объяснения причин пробуксовки отдельных этносов на пути их развития. Одной из причин такой пробуксовки он называл, например, вмещающий природный фактор, вызов, когда кочевники сами, после того как они научились осваивать Великую степь, становились социальным пейзажем этой степи, ее рабами, атрибутом её ежегодного весеннего возрождения. “Таким образом, — заключал А.Тойнби, — несмотря на нерегулярные набеги на оседлые цивилизации, временно включающие кочевников в поле исторических событий, общество кочевников является обществом, у которого нет истории”. И это было отчасти верно.
Но А.Тойнби, находившемуся в плену романтизма, было не суждено понять, что истинной причиной задержки цивилизации является чужая традиция культуры, насаждаемая в душу того или иного этноса и делавшая его генетически предрасположенным к старению и физическому вымиранию в условиях навязываемого извне социального порядка. Отсюда и пошло, что у казахов нет якобы собственной этнической истории, нет собственной государственности, а кочевая культура казахов культурой как таковой не является.
Такой устаревшей традицией культуры на протяжении последних двух столетий для казахского народа выступала имперская политика русской российской, а в последствии, с небольшим перерывом, и советской российской государственности, относившаяся к земле казахов, не как к их сакральной субстанции – Родине и Отчизне (этнической территории–собственности), а как к ареалу распространения собственного этно-культурного кода, к пустому, с их точки зрения, неосвоенному пространству. Естественно, царизм, при всей образованности и интеллигентности царской семьи, не разделял даже романтической, личностно-креативной, динамичной и инновационной ориентации культуры, воцарившейся в Европе еще в конце ХVIII века, не понимал ее человеческое, формирующееся в культуре, изменчивое – в историческом времени и географическом пространстве, измерение. И в связи с этим, в России было невдомек тогда, да, собственно говоря, и сейчас, что такое имперское отношение к языку, культуре и земле казахов, да и всех аннексированных империей этно-национальных ареалов распространения тюркских народов (да и других, скажем, прибалтийских, украинского, молдавского, грузинского народов), когда-то будет восприниматься как угроза их национальному пути.
Казахские просветители, конечно, преуспели, например, в распространении положительных черт и традиций передовой русской культуры, но они не могли предполагать в силу разных причин, что русская литература того времени отражала, поэтому, не самый передовой и прогрессивный способ социальной организации общества даже с точки зрения нужд и потребностей казахского феодального общества и, соответствующей этому обществу, структуры государственности. Они не предполагали, ввиду однобокой ориентации на Россию, что само казахское общество того времени требовало коренной реконструкции на новых, капиталистических, культурно-функциональных, основаниях, а потому и сформулировать эти основания, правящие под патронажем русского царя, феодальные элиты просто не могли.
Таким образом, по мере того как Россия становилась евразийской империей, казахский этнос терял собственный геополитический статус, становясь одной из национальных окраин этой империи, а Сибирь и Дальний Восток – эти обширные территории бытования тюркских (да и других) народов — вообще отошли России даже без какого-либо видимого заселения и обустройства. Российская империя просто присвоила эти территории, так сказать, виртуальным способом, распространив, тем не менее, на них политическую власть.
В первое десятилетие советской власти, благодаря прозорливости основателя советского государства, произошло формальное восстановление казахской государственности, позволившее казахским демократам, наконец-то, сформулировать адекватное представление о современной казахской культурно-национальной суверенности. Однако увидеть его воплощение ни они, ни элиты казахов раннего советского периода уже не могли. Огненные 30-е годы, Вторая мировая война и последующие годы восстановления СССР и строительства развитого социализма сформировали такую модель социального устройства федеративного государства, при которой тоталитаризм, а в последствии и авторитаризм, стали главным выражением мультикультуралистской традиции модернизма. И если Великобритания нашла в себе силы отказаться от собственных имперских амбиций и поддержала культурно-политическую автономию и суверенную независимость всех бывших своих колоний, то Россия до сих пор продолжает “пожирать” этническое пространство и время, этническое тело и душу народов и народностей, обескровленность и функциональная слабость которых не позволяет им даже задуматься об их обреченном положении и конце их этнического пути.
Поэтому, с обретением независимости, покончившей даже формально с силовой имперской моделью единства народов срединной Евразии, культурно-историческая идентичность казахского народа перестала сокращаться как шагреневая кожа, а этнос вопреки господствующей мультикультуралистской традиции стал функционально укрепляться, хотя и совершенно неудовлетворительными темпами.
На самом деле и теперь, привычной, мультикультуралистской традиции модернизма пытается, скорее всего, неосознанно следовать Президент Казахстана, считая, что в условиях неконфликтного межэтнического и межконфессионального взаимодействия, население Казахстана, как в “плавильном котле”, будет социализироваться в “правильном”, артикулируемом только Президентом и им самим понятом, направлении. Этому посвящены даже такие пиар-мероприятия международного уровня, как съезд мировых религий и медиафорум, проходящие при активном участии и патронаже русской православной церкви и российских политологов и журналистов. Однако данные мероприятия оказывают на внутреннюю стратегию государства в области этно-культурной политики такое нейтрализующее воздействие, при котором основная масса казахского населения до сих пор не может понять, почему 200-летнее проживание русских на казахской земле не научило их произношению нескольких сотен слов на казахском языке. Почему сегодня, по прошествии 15 лет независимости, когда все уже поняли, что А.Солженицын – это не классик мировой литературы, а обыкновенный русский писатель, разделяющий имперские устремления господствующей в России идеологемы и стремившийся обустроить Россию за счет чужих земель, отдельными авторами решением русского вопроса (это же надо додуматься!) провозглашается создание Казахстанской Федерации, а Северный Казахстан называется “естественным и органическим”(!) продолжением России?
В конце концов, реализации мультикультуралистской традиции модернизма, внешним и бедным выражением которой в советскую эпоху выступал пролетарский интернационализм, в межэтнических отношениях посвящена деятельность той же Ассамблеи народов Казахстана, не признающей (самим фактом своего названия и существования в унитарном государстве) казахский народ за единую нацию, а остальные этнические группы, какими бы многочисленными они ни были, за диаспоры. В современном мире такое понимание является нонсенсом, ибо тем и отличается модернизм от постмодернизма, например, что не позволяет достигнуть более глубокого и функционально мощного содержания общественных процессов как культурно-национальных на рубеже новой постиндустриальной эры.
В этих условиях, постмодернистская ориентация культуры как система современных этнических ценностей не может пробиться через такую, доставшуюся в наследство от “совка”, конфигурацию этно-социального взаимодействия. Поэтому, деятельность Ассамблеи отдает прошлым настолько, насколько регулируется администрацией Президента и, таким образом, напоминает деятельность некоего совещательного органа при былом ЦК КПК или ЦК КПСС, не позволяющую выделить и вычленить базисную казахскую составляющую казахстанского пути развития.
Корпоративистский (как переходный от советской формы) интернационализм Астаны, артикулирующий устами и поступками нового министра культуры и информации, еще больше наполняет формальным и, в целом, иррациональным содержанием душу казахского этноса, что, в условиях господства в информационном пространстве Казахстана российского этнокультурного кода, не оставляет народу и его передовым элитам, как это ни печально, никаких эволюционных и легитимных способов для суверенного выбора национального пути. Протестные, до конца, может быть, не осознанные, настроения журналистов с ТРК “Казахстан”, в этом смысле, “первые цветочки”. Ведь, возросший уровень национально-культурной самоидентификации казахов властно диктует необходимость открытого идейного противостояния этноса внешней, пусть и исторически комплиментарной, культурно цивилизационной идентичности, которая на протяжении последних столетий контролировала и навязывала казахскому этносу чужой, имперский, этнокультурный порядок. И такое идейное противостояние не замедлит проявиться в скором времени, потому что это объективное веление времени и жизни.
Требования — “решить казахскую проблему” в Казахстане, все чаще исходят уже из глубины казахского общества, недовольного ни темпами повышения благосостояния народа, ни формами социализации казахского населения в процессах социально-экономического развития, ни, наконец, способом возрождения национальной культуры и языка. В обществе, на фоне кризиса института частной собственности и контрактного законодательства, зреющие тенденции “шаныракизации” всей территории страны и открытого объявления казахского языка единственной матрицей новой культурно-цивилизационной определенности предвещают системный революционный слом старой структуры социального порядка. Будет ли он объединителем казахской нации – это уже другой вопрос.
Новая конфигурация казахской национальной идеи
Аксиологические аспекты критики традиционной морали позволяют уверенно заявить, что в случае полного восстановления и стабильного функционирования института частной собственности, а также, контрактного законодательства по стандартам Европейского Союза, новая культурно-цивилизационная определенность казахского общества и государства восторжествует без каких-либо серьезных катаклизмов.
Её основными параметрами станут:
Первое. Движение в сторону либерально-демократической конструкции государственного устройства – к парламентской республике с сильными полномочиями Премьер-министра, независимым судом и многопартийным парламентом, радикально расширяющей политическое участие. На переходный период возможно сохранение поста президента с ограниченными полномочиями.
Второе. Движение к постиндустриальному состоянию гражданского общества, которое в отличие от индустриального основано на той правовой постмодернистской платформе, которая предполагает безукоснительное соблюдение прав и свобод личности.
Третье. Движение к постмодернистской ориентации сознания, предполагающего наличие постмодернистской системы ценностей, толерантной ко всем предыдущим системам ценностей и признающей любое знание ценностно нагруженным.
Подтверждением воли к достижению этих параметров будет служить признание всей совокупности современных человеческих ценностей, отраженных в стандартах, показателях и индексах человеческого развития, качества производства и жизни в развитых странах, их сообществах и в мировом сообществе в целом. Тогда уже станет возможным без согласия властей распространить современную постмодернистскую систему ценностей на поиски альтернативного взгляда на место человека в истории и государстве, на место оппозиции, профсоюзов, НПО и СМИ в структуре гражданского общества, на место государствообразующего этноса в системе государственного устройства, на место государства в системе интегративных предпочтений и т.д. и т.п.
Страна, в эпоху глобальной трансформации общества в постиндустриальное, будет жить уже новой емкой национальной идеей, позволяющей переформатировать постсоветское общественное сознание – в культурно-национальное, где социальный порядок будет практически создан заново в результате децентрализованных взаимодействий новых этно-культурных индивидов и их сообществ.
Как в случае с Турцией, Казахстану предстоит реформировать национальное самосознание, нацелив его двумя – тремя точечными импульсами на стратегически важный для этноса путь самосохранения и дальнейшего развития. Такими импульсами, выступающими в качестве рафинированного национального проекта, могут выступить перевод казахского языка с кириллицы на латинскую графику, а также, помимо всеобщей стандартизации под Евросоюз, интеграция всей транспортной системы Казахстана в транспортную систему Европейского Союза, предполагающую переход с широкой железнодорожной колеи на узкоколейку, характерную не только для ЕС, но и для Китая. Эти импульсы заложат основы такого цивилизационного развития, которое, по значению, в долгосрочной перспективе сыграют свою непреходящую для казахского (казахстанского) народа роль.
В стране, на основе казахской этнической культуры, должна быть создана новая моральная система, возможно с такими обычаями, как в Японии (пожизненного найма, облегченного производства и самурайской чести), как в Саудовской Аравии (словесного контракта), как в Швеции (“шведского стола”), как в Великобритании и Германии (вежливости и педантичности, качества производства), как в Нидерландах (свободы однополых браков и эфтаназии), как в Бельгии (система направления на работу), как в США (четкого исполнения правосудия) и т.д. и т.п. Старые социальные нормы, действующие на протяжении советского периода казахской истории, будут разрушаться под воздействием успехов экономики и технологии. А общество, по меткому выражению Ф.Фукуямы, будет “вынуждено играть в догонялки, чтобы переустроить себя в изменившихся условиях”. Казахстану как воздух будут необходимы индивидуализм, плюрализм и толерантность, встроенные в формальные институты прежней советской культуры и государственности, взрывающие их изнутри. Тем самым, в основу новой культурной системы казахов, наряду с исконными Номадизмом и Тенгрианством, переживающими сегодня поистине очистительное возрождение, будут положены универсальные традиции народов развитых стран Европы, Северной Америки и Японии. Они будут способствовать большему культурному разнообразию и подрывать моральные устои прошлого, обеспечив необходимое перерождение культурно-нравственного бытия этноса. Динамичная экономика технологических новаций будет разрывать старые социальные связи.
Помимо этого, архитектоника и глубинные принципы искусства и письменности казахов, как исконная, т.е. соответствующая стилистике тюркской речи, руническая письменность, “звериный стиль”, дизайн прикладных ремесел, архитектура кочевой юрты и в целом “эстетика кочевья”, получат соответствующее наполнение в современном этно-культурном творчестве народа, осознавшем, как в свое время японцы, божественность собственного происхождения не извне, а внутри своего этнического тела, внутри каждого отдельного индивида. Справедливость и благородство, позитивно рефлектирующее сознание и предельно абстрактное (категориальное) мышление, свойственное современным демократическим элитам, позволят нации в будущем осознать свое подлинное смысломесто в истории, ее сокровенное знание истории человечества.
Наконец, станет ясно, что общественная жизнь будет в большей мере циклической, а политические и экономические институты будут эволюционировать по долгосрочному секулярному пути, то есть, конфигурация человеческой морали это гораздо более глубокое основание либеральной демократии, нежели чем любые идеологические (авторитарные и религиозные) формы. Станет ясно, что и виды либеральной демократии будут различаться в зависимости от ценностных систем и структур культуры, положенных в их основание.
Заключение
Итак, для превращения Казахстана из рыхлой, “многовекторно ориентированной”, сегментарной по внутренней структуре и по содержанию гражданского общества и общественных процессов страны — в современное демократическое государство с целостной этно-культурной цивилизационной идеологией необходимо осуществлять следующие принципы этно-социального менеджмента и инжиниринга:
— формировать полинациональную, но моноязычную казахскую этнокультурную определенность и гражданскую идентичность;
— формировать устойчивую секулярную традицию свободы совести, а не строить прожекты новой т.н. “синтетической” религии с ее псевдоконфессиональными архитектурными атрибутами;
— формировать комплиментарную традицию межэтнического взаимодействия и современного постмодернистского этикета;
— формировать и укреплять национальную традицию постмодернистской ориентации культуры на основе выведения институтов и учреждений культуры в конкурентную среду и либерализации нормативно правовой базы;
— формировать национальную традицию постмодернистской системы ценностей через признание современных стандартов и показателей качества развитых стран, их сообществ и мирового сообщества;
— формировать и укреплять постмодернистскую традицию искусства, науки и философии;
— формировать и укреплять национальную традицию государственного управления.
Все эти меры позволят, как нам кажется, усилить аксиологический подход в интерпретации и рационализации казахским этносом своего сокровенного места в истории, что в свою очередь позволят этносу более прагматично и рационально строить собственное этно-цивилизационное будущее.