Жизнь среднестатистического обывателя – одна из популярных тем западного кино в последнее время. Но она также и одна из самых скандальных, вызывающих массу споров и нареканий. Взять ту же шумную историю, вылившуюся в настоящий мировой пиар, с фильмами британского комика Бората, снятых, чтобы позлить обывателя и воздействующих на бессознательном уровне. Известность ему принесли вовсе не сальные шуточки и оскорбления в адрес народов и государств. Борату удалось уловить уже давно летающую в воздухе острейшую проблему современности – конфликт культур и цивилизаций, как типов людей, который назревает ни где-то на абстрактном перепутье мировой истории и на политических саммитах, а в недрах повседневности, в мозгах простого обывателя.
Сумеречное сознание
Повседневная коммуникация, обычаи, жизненные ценности и смыслы – объект нападок и сатиры циничного британца. Ханжество и лицемерие как социальные феномены, присущи не только отдельным индивидам, но и целым сообществам, и коренятся в общественном сознании, недалеком и ленивом, не привыкшем к самокритике и не способном решить, а поэтому и не желающем замечать, зияющие под самым носом проблемы. “В Казахстане не пьют лошадиную мочу! А женщины свободны и ездят за рулем своих собственных мерседесов и джипов. Евреев никто не притесняет, всюду царят равенство и взаимопонимание”, – слышались возмущенные голоса некоторых патриотично настроенных соотечественников: чиновников, журналистов, обучающихся и проживающих в Великобритании студентов. “Ведь многие и действительно могут подумать так о Казахстане, насмотревшись репортажей Саши Коэна!”, – с неподдельной обеспокоенностью сокрушались они. И действительно, в лоне обывательского сознания возможны появления как “униженных и оскорбленных”, патриотов всерьез переживающих за имидж своей страны, так и тех, кто и в самом деле может подумать, что в Казахстане пьют лошадиную мочу. Оскорбленное самолюбие патриота – не симптом ли (как, впрочем, и вера в “людей с песьими головами”) социального ханжества, руководствующегося стереотипами сознания, которое ставит защитный барьер, видимо, искренне путая сатирическое шоу с передачей “Вокруг Света”? Так действует на не артикулированное бессознательное и размягченные мозги мимикрия под документальный репортаж. Спасение приходит и в быстро найденной устраивающей всех формуле – это не про нас, а про них, тупых американцев. Вот, оказывается, что хотел сказать Саша Коэн. Замечательно – “глупые они” думают, что это про нас. А “умные мы” – что про них.
Какое отдохновение для нашего человека, “патриота своей страны”, видеть фильмы, например, Майкла Мура или Джорджа Клуни и ощущать всеми фибрами души как загнивает Америка, или вести извечные, нескончаемые разговоры о закате западной цивилизации, с упоением отмечая происходящее там падение рождаемости и нравов.
Так, в документальной картине “Боулинг для Колумбины” Мур исследует оружейный синдром, процветающий в сознании соотечественников. Многие из них на бытовом уровне до сих пор оперируют понятиями Дикого Запада и готовы пристрелить любого, посягнувшего на их жизнь и частную собственность. Обыватель живет в своем частном, узком мирке, своими интересами и своими фобиями. Закон джунглей и самосуд не вступают в сумеречном сознании в противоречие с ценностями демократии, правами человека и торжеством правосудия.
Тему абсурдности бытовой повседневности продолжает и снятый в духе догматического кино, с участием непрофессиональных актеров, “Пузырь” Стивена Содерберга. Это беспристрастное наблюдение со стороны, не фильм-развлечение, а исследование жизни американской провинции. А беспристрастность и сторонняя незаинтересованность – уловка режиссера, провоцирующего зрителя самостоятельно поставить диагноз. Бытовые реалии так постны и монотонны, а болото обывательской рутины так затягивает, что даже преступления, воровство и убийство, совершаются автоматически. Здесь не возможен разгул страстей, не возникает пограничных ситуаций. Убить – это как открутить кукле голову (кстати, герои фильма работают на кукольной фабрике, ежедневно прикручивают головы и конечности к туловищам кукол). Но это не от безнравственности, а от отсутствия полноценных переживаний в повседневной коммуникации. Марта в состоянии аффекта душит Роуз. Потом не может понять: зачем и как сделала это. Это нельзя назвать поступком. В нем нет ни любви, ни ревности, но самое главное – смысла. Жизнь обывателя абсурдна, как труд Сизифа. В сени мещанских кущ творятся самые бессмысленные вещи.
Заводной механизм
Еще один прекрасный пример рефлексии на тему психологией повседневности и возникающих на ее почве политических конфликтов – “Скрытое” Михаэля Ханеке и “Мандерлей” Ларса фон Триера, снятые еще до массовых беспорядков в ноябре 2005 года во Франции. Не став рассуждать о расизме, национализме и шовинизме общими эфемерными фразами, западные режиссеры переводят трудноразрешимые проблемы из плоскости политики и экономики в сферу индивидуальной психологии, область взаимодействия индивидов, где основными категориями становятся желание выжить, конформность, манипулирование и компенсаторное удовлетворение.
Желание обнажить и актуализировать вытесненное – отнюдь не главный мотив “Скрытого”. Не так все просто. Положить классическую идею в основу современного сюжета было бы банальным. Сильным ходом Ханеке является то, что он придает социально-политическому и культурному конфликту психологическую окраску. А точнее: он сумел увидеть скрытые корни этого конфликта в житейской психологии. Скрытое – это не просто событие личной или общей истории, однажды случившееся и вытесненное в бессознательное, о котором не принято говорить, и не только причина произошедшего, но и то, почему оно скрывается, скрытый механизм, сам по себе раскручивающий ситуацию. Механизм, с которым не в силах справиться; не желающая принимать или не способная понять его психика. Превратить коллизии обыденной психологии в социальный и политический конфликт – легко. Гораздо сложнее осуществить обратную деконструкцию – за устойчивыми классовыми и этническими ярлыками увидеть скрытую, питающую их почву обыденного.
Сцены фильма далеко не однозначны, но толкуются с удивительной легкостью. Кто-то уже увидел в Жорже расиста, трактуя таким образом сцену, когда Жорж, пешеход, делает замечание нарушившему правила велосипедисту. Ведь велосипедист – африканец, а Жорж – француз. Но можно увидеть здесь и столкновение культур, но не национальных, этнических (о котором сейчас много говорят), а этических (от слова “этос” – обычай, нрав). Не фенотипические признаки, а манера поведения и ценности, как идентификационные механизмы – подлинные основания для социально-культурного обособления и различения. Кстати, Жорж получает от водителя-африканца в ответ отменную брань, что остается незамеченным обличителями “белого” расизма. Чем не благодатная почва для националистических и расистских обобщений? Хотя, конечно, понятно, что далеко не все “черные” ругаются матом и отнюдь не только они одни. То, как зритель будет толковать увиденное, зависит от его взглядов. В общем, каждый видит то, что он привык видеть или что видеть удобно.
Например, детские обиды героев приобретают глобальный социально-политический и культурный смысл. Тут не просто один ребенок не захотел принять и делиться семейным теплом с другим, а француз обидел алжирца, случилось столкновение культур. Контекст весьма благоприятствует подобному толкованию – именно тогда, в злополучном 61−м, родители алжирского мальчика Маджида (служившие на ферме родителей Жоржа) отправились на демонстрацию и пропали бесследно. Так у отдельного индивида формируется комплекс вины, облеченный в одежды национального масштаба. Здравая реплика Анны, пораженной тем, что вся каша заварилась из-за убийства петуха, тонет в очередной волне “масштабных” толкований: героиня Бинош – воплощение буржуазной пошлости, гусыня-обывательница. Неблаговидный поступок Жоржа (он заставляет невинного Маджида отсечь петуху голову) портит Маджиду всю жизнь. Родители Жоржа, надумавшие было усыновить сироту, отправляют его в детдом. Маджид вырастает с чувством обиды, привыкнув винить в своих бедах Жоржа (и, видимо, не только его, а всех французов), лишившего его престижного образования и карьеры. А что бы было, если бы Маджида оставили в семье? Чувство обиды было бы меньше? А, может быть, оно бы сменилось чувством благодарности? Нет, от клейма палача так просто не избавиться, не откупиться. Как, впрочем, и от роли жертвы. Психодрама достигает своего апогея, скрытый механизм приводит в действие пружину. Спустя много лет пожилой Маджид перерезает на глазах у пожилого Жоржа собственное горло. Так петушиные капли крови превращаются в кровавые пятна, запятнавшие нацию.
Человек с улицы Ленина
Аналогичная пружина выстрелила в Париже в ноябре 2005 года. Вся политическая, этническая и религиозная кутерьма объясняется экономической и психологической “прозой”. В пятидесятые годы Алжир стал независимым. Франция, испытывающая чувство вины колонизатора, проповедующая демократические идеалы равных возможностей и нуждавшаяся в дешевой рабочей силе, открыла двери перед выходцами из Северной Африки и Аравии, искавшими лучшей жизни. Большинство иммигрантов так и не смешались с аборигенами, а стали селиться анклавами и предпочли скорее экономические, нежели духовные блага. В 90−х развитие высоких технологий и перенос материального производства, требующего низкоквалифицированного труда, в страны “третьего мира”, с более дешевой рабочей силой, лишили их привычных сфер деятельности. Государство не нашло ничего лучше, как откупиться от эмигрантов пособиями. Это способствовало формированию класса социальных иждивенцев. И теперь, с одной стороны, экономическая стагнация, рост безработицы и цен на энергоносители, с другой – иждивенческая психология, “комплекс палача и жертвы”, подогреваемые радикальными исламскими настроениями, сделали свое дело.
В предместьях Парижа, которые раньше были пролетарскими, их называли “красным поясом”, теперь обитают поселенцы из Ближнего Востока, Азии, Африки. Именно в такой квартал, на улицу Ленина, и попадает Жорж, разыскивая Маджида. В ноябрьских беспорядках принимали участие дети эмигрантов первой волны, которые так и не смогли социализироваться. После случившегося многие говорят о том, что приезжих недостаточно поить и кормить – надо принимать меры для их социальной адаптации, прежде всего образования. Сейчас французское правительство собирается сократить количество учеников в классах. А это означает увеличение государственных затрат на образование, в то время как материальное содержание безработных иммигрантов уже обуза для французской экономики.
В связи с этим вспоминается фильм, снятый еще в 1996 году, “Опасная профессия” с Жераром Депардье в главной роли. Опасной для жизни профессией оказывается профессия преподавателя колледжа в таком вот иммигрантском квартале. Картина дает довольно яркое представление об этосе, поведении и нравах подростков из этой среды, ставя под вопрос тезис об эффективности социализации через повышение уровня образования. Герою Депардье, Лорану Монье, приходится не столько делиться глубокими познаниями квалифицированного преподавателя истории, сколько решать вопросы дисциплины и бороться с преступностью в школе.
Говоря о культурных различиях, я еще раз хочу подчеркнуть их этический характер. В современной этнографии основной чертой этноса считаются не внешние признаки, цвет кожи, разрез глаз, территория проживания, а национальная самоидентификация. Она осуществляется не только благодаря именованию: я – француз, араб или американец, а через принятие тех или иных ценностей и норм поведения. Национальностью можно гордиться, можно ее и стыдиться. Нередко национальное самоосознание происходит по средневековому принципу, через обособление от другого, чужого этноса. В современном мире другим, чуждым выступают уже не столько фенотипические признаки, а этические нормы, поведение и образ мышления. Но отождествление этоса с этносом происходит само собой, причем негативное больше бросается в глаза и запоминается лучше.
Критерии оценки
Иерархия социально-этических ценностей в глобализированном мире выстраивается согласно житейской мудрости: рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше. И мы видим, что миграционные потоки идут пока в основном в одном направлении. Рассуждения о культурной прогрессивности и отсталости нации, казалось бы, остались в прошлом науки. Каждая культура развивается согласно своим закономерностям, каждая – определенная картина мира. Поэтому, как считают ученые, говорить, что одна культура более развита, чем другая, не имеет смысла. Но что из этнически-этического мировосприятия и обычаев отнести к ценностям культуры, а что к пережиткам, тормозящим ее развитие, – вопрос до сих пор открытый не только для рядового обывателя, но и для ученого-этнографа. Где-то на земном шаре до сих пор остались племена аборигенов-каннибалов. Съесть на обед соплеменника, а еще лучше пришлого чужака – один из древних культурных обычаев. Но он вступает в антагонизм с правами человека, которые принято считать демократическими завоеваниями прогрессивного человечества.
В странах Северной Европы низкая рождаемость, многие озабочены кризисом института семьи. Между тем самая высокая рождаемость в Африке, но там и самая высокая смертность. Умирают от голода, жажды, болезней. Живут плохо, а рожают много. Может быть, и это особенность этнической культуры (причем не только вторая, но и первая)? Не хочется думать, что погромы и поджоги автомобилей – это культурно-этническая черта. Это, конечно, хулиганские выходки, криминальное поведение. Толпой с подобным этосом легко управлять, манипулируя национальными и религиозными чувствами. И не важно, что на дворе священный рамадан. Здесь в ходу, как модно сейчас говорить, политика двойных стандартов. Она паразитирует на бытовой психологии: причина моих бед находится вне меня, в моих несчастьях виноват другой. Подобные проекции могут осуществляться и на социально-групповом уровне. Тут виноватым становится не просто отдельный индивид, а сосед, коллега по работе и т.д., как носитель не только чуждых этнических признаков, но и этических норм – молится по-другому или взяток не берет. От обывательского мышления один шаг к тоталитарному сознанию. Социальные и ментальные конструкты порождают национализм и шовинизм.
В “Машине времени” Герберта Уэллса герой попадает в будущее, где встречает расу людей, не знающую войн, ведущую утонченный образ жизни. Но что-то тщательно скрытое, тайное не дает герою покоя. Как оказывается, прекрасный фасад жизни скрывает страшную, как фантазм, реальность: этот утонченный, но совершенно беззащитный тип людей – пища для другой обезьяноподобной расы, живущей во тьме под землей, где находятся источники производства материальных благ. Так миф об эксплуатации оборачивается изнаночной стороной: раб становится господином, а жертва – палачом. Разведенные Уэллсом полярно, до состояния антагонизма, расовые признаки скрывают социально-психологические и этические противоречия. Фантазия писателя – метафора, своеобразно иллюстрирующая точку зрения, согласно которой страны “третьего мира” –источник дешевых трудовых и сырьевых ресурсов, на котором паразитирует избранная раса человечества, проживающая в благополучных западных странах. Но это и источник тоталитаризма, терроризма и преступности, ставящий под вопрос “рай” в отдельно взятом обществе.
Теория превосходства и унижения
Социально-психологические основания расизма вскрывает Ларс фон Триер во второй части кинотрилогии U.S.A. – “Мандерлей”. Продолжение “Догвилля” (первой части) можно трактовать как ответ “Скрытому” Ханеке. Если герой Ханеке, Жорж, как говорит в интервью сам режиссер, даже не попросил прощения, то героиня “Мандерлея” Грейс делает это постоянно. Но разве это что-то меняет? Эти извинения производят впечатление только на саму Грейс, не более того.
Покинув опустошенный Догвилль и продолжая спор со своим отцом, Грейс (Брайс Даллас Ховард) оказывается в Алабаме, на ферме Мандерлей, где до сих пор, несмотря на то, что прошло 70 лет после отмены рабовладения, рабы все еще трудятся на плантации белых хозяев…
Триер исследует психологическую природу рабства. Как совместимы, например, демократические принципы и тайные сексуальные желания? Этот каверзный вопрос усложняется тем, что (если верить психоанализу) сексуальное играет в определении мотивов поведения решающую роль. Ведь если смотреть глубже, за привычными ярлыками мы увидим не только раба и хозяина, “белого” и “черного”, но еще мужчину и женщину, а точнее, как говорит Ницше, определенные типы человека.
“Нет такой женщины, которая бы не лелеяла этих фантазий, будь то жизнь в гареме или бегство от дикарей с факелами в руках. Сколько бы они ни говорили высоких слов о цивилизации и демократии, секс – прежде всего”, – говорит отец Грейс, босс мафии (Вильям Дефо). Корни расизма и шовинизма кроются в психологии социальных ролей. Самоутверждаться через другого можно разными способами, не только через осознание национального, но и полового превосходства. Можно использовать различные психологические средства, питаясь гордостью или, напротив, унижением, ненавистью или рабской преданностью, наивностью или лицемерием. В “Мандерлее” для эффективности угнетения, как считала сначала Грейс, рабы были поделены на психологические категории. Книгу Мэм, в которой содержалась поименная классификация, она назвала “пособием для угнетения”. Но, как оказалось, это пособие по выживанию, приводящее в действие жизнь как театр, в котором все роли взвешены и комплиментарны друг другу. Свобода оборачивается раболепием, гордость угодливостью, а благородные слова и помыслы о братстве и равенстве тайными садомазохистскими желаниями. А слова “самого независимого и гордого” негра: “Это вы нас создали!”, – приводят гуманную и добросердечную Грейс в ярость, превращая ее из защитницы угнетенных в линчующего свои жертвы палача.
Дело не в цвете кожи, разрезе глаз и других анатомических признаках, например — половых (хотя это типичный способ семиотической коннотации), а в этосе, нравах и образе жизни, трудноискоренимых привычках, носящих устойчивый социальный характер. Пока в обществе будут царить образцы насильственного поведения, будь то этнический, религиозный, классовый или половой шовинизм, о возможном торжестве идеалов демократии говорить рано.
Подобных фильмов в Казахстане не снимают потому, что “у нас таких проблем нет”! Как нет самокритики и саморефлексии. Мы привыкли к тому, что если не замечать проблему, то ее вроде бы и не существует. Нас больше беспокоит то, как мы выглядим в чужих глазах и на экране, а не в жизни. Мы не позволим выносить сор из избы. Это так удобно — гордиться и любить родину, оскорбляться на неполиткорректность и неэтичность чужаков, при этом выступая в роли застенчивого ворюги Альхена. Но если тот стыдился, так как стыдиться было положено, то теперь положено не замечать главного и очевидного, сотрясая воздух и пуская пузыри. Требовать, например, отмены эксплуатации праворульных машин (указуя на них, как на главную причину дорожно-транспортных происшествий) – все равно, что лечить прокаженного от простуды. Отсутствие социального кино, как и объективной статистики и общественного мнения – показатель социальной деградации и превращения общества граждан в подданных-обывателей.