Сейчас никого не удивишь образованием за границей, оно стало привычным для нашего общества. Но все же оно по-прежнему элитарно и его доступность не всегда прозрачна.
Как казахстанцы становятся студентами иностранных вузов? Чему и как там учатся? Факт, что многие стремятся остаться за границей, получив там гражданство, и не спешат принести пользу приобретенными знаниями родной стране. Да, кажется, что и страна в основном на словах нуждается в молодых специалистах. В этой ситуации история Жанары Наурызбаевой, пожалуй, покажется образцовым примером, создающим положительный имидж наших соотечественников за рубежом.
Жанара родом из провинциального Тараза, сначала училась в местном Технологическом институте, после в престижном колледже “Семи сестер”, Брин Мар и, наконец, — в Стэнфордском университете, где поступила в аспирантуру по специальности “антропология”. Сейчас вернулась на родину писать диссертацию.
Как попала в Штаты? По обмену. На что поменяли? “На знания – рассказывает Жанара – Я сама выучила английский, списалась с американскими вузами. Подавала и подавала заявки, пока не появились предложения. Много людей мне помогало, но никому я материально не обязана. У многих там долг перед государством, граждане США учатся в кредит. Мне повезло потому, что я была иностранной студенткой. В Штатах, если ты из другой страны у тебя больше шансов преуспеть потому, что ты другой, к тебе больше интереса, внимания и финансирование лучше. Я была из Казахстана, а в то время это было экзотикой”.
Найти себя
— Расскажи о своей учебе и научной деятельности. Как ты выбрала свою специальность?
— В Америке такой подход, что ты должен выбрать сам, чем тебе заниматься. Сейчас у нас этому не учат, молодежь растет практичной, думает о том, как заработать деньги, а не о том, к чему есть призвание. Заниматься тем, чем хочется, в нашем обществе стало роскошью. Я изучала экономику, но поняла, что это не то. С одной стороны я должна была быть практичной, с другой – искать себя, изучать то, что хочется. Совсем не практичное я изучать не могла, например, искусство. Это зашкаливало. Сначала я выбрала конфликтологию. Потому, что когда я начала читать литературу о Центральной Азии, все ученые писали, про национализм и потенциальный конфликт, который может вспыхнуть в постсоветском пространстве. О том, что и в советское время возникали острые ситуации. Я была удивлена, мне казалось, что я читаю о какой-то другой стране, не о той, где я выросла, и сначала не воспринимала эти прогнозы и анализ как реальность. Но потом я поняла, что наука идеологический инструмент и используется для конструирования картины мира. Она налагается, как аппликация, структурирующая и объясняющая реальность, и постепенно начинает доминировать в сознании людей как единственно верная.
Философ Сьюзан Бак-Морсс пишет, что в Советском Союзе политическая система описывалась через классовый конфликт, борьбу классов. На западе конфликт рассматривался через понятие наций, национальный конфликт. В свою очередь, если для нас это был вопрос времени, то для Запада – это вопрос пространства, территориальности. Для советской модели социальных конфликтов территория была не важна, а важен временной аспект – пролетариат в конечном итоге победит, и в будущем все мы будем жить при коммунизме. Сейчас картина социального, политического конфликта поменялась. Идея национальной идентичности и суверенитета стала превалирующей. Произошел своего рода экспорт идей. Национальная модель стала навязываться и нам. Но наши местные условия своеобразны и не всегда состыкуются с западной наукой, в которой вектор был направлен строго в одну сторону: критики советской гуманитаристики, ее бесполезности, идеологизированности и малого контакта с реальной жизнью. И в этой ситуации антропология показалась мне способом исследования, занимающим более объективную, нейтральную позицию, поскольку провозглашала в качестве базового принципа осознание своеобразия, а вместо декларирования неполноценности чужой культуры, предлагала исследовать ее как специфическую форму жизни. В позапрошлом году я была на Иссык-Куле, где проходила летняя школа “Поиски национальной идентичности”. Ее организаторы были из Бишкека. Приехали лекторы из Москвы и США. Я была возмущена тем, как они обсуждали модели национальной идентичности, подчеркивая, что все они созданы искусственно. Преподавателям истории, социологии, политологии говорили: ваша национальное самосознание всего лишь продукт, конструкт советской национальной политики.
Вообще, выделяют примордиальный и инструменталистский подходы. Примордиальный описывает этнос как конечный сплав непрерывной истории, эмоциональной привязанности и генетики. А инструментализм – как конструируемую групповую солидарность, как средство достижения политических и экономических целей всей группы, или отдельно — ее правящего слоя (элиты). Его сторонники считают, что вера в национальную идею прививается искусственно.
— А каких взглядов придерживаешься ты?
— Я понимаю, что это конструкт, но с другой стороны, я, как пишет американский ученый Эдвард Саид, смотрю на то, кто говорит и что говорит. Если человек с Запада смотрит сверху вниз и говорит, что все, чем вы тут занимаетесь, ваши стремления, чаяния и ценности это конструкт, то меня это возмущает.
— Ты — романтик.
— Все мы верим в какие-то вещи исходя из жизненных обстоятельств.
— Это похоже на экзистенциализм, на ценностно-смысловой проект.
— Знание рождается из жизненных обстоятельств, но это не делает его менее аутентичным, искренним и реальным.
— Искренность – это область эмоций и совести, морали, область веры.
— Я думаю, все основывается на вере. И объективность науки тоже. Саид хотел развернуть перспективу, деконструировать заданный шаблон. Он говорил о том, что есть иерархия в системах осмысления. Что они не равны. Он не берет проблему в разрезе всей интеллектуальной истории и всего мира.
— Почему Саид говорит о западной науке только как о колониальной?
— Его позицию надо рассматривать во временном контексте. В то время его точка зрения была революционной. Он изучил огромное количество литературы. Этот человек осуществил мощный политический акт. И теперь научные взгляды во многом связаны с тем, что говорил Саид. Любой текст устаревает, и его работа с современной точки зрения, возможно, устарела. Хотя, мне кажется, на данном этапе немного конструктивизма нам не помешает. Необходимо понимание того, что то, что казалось нам объективным положением вещей, законом природы, генетикой – может быть лишь порождением социальной коммуникации, вбитым воспитанием ментальным конструктом, обыденными стереотипами. Мы не очень мобильны и гибки, нам не хватает широты кругозора, умения чувствовать перемены. Как рождается шовинизм, расизм, ксенофобия? Ведь они основаны на вполне искренней уверенности в том, что так оно и есть. Конструктивизм на данном этапе очень полезен для наших мозгов.
Антропология – моя любовь
— Как ты пришла в антропологию? В чем ее преимущество?
— Дипломная работа у меня была о том, как изменились учебники истории Казахстана с обретением независимости, какими они были в советское и стали в постсоветское время. Потом я поняла, что мне надо изучать антропологию, что она сверхнаука, маргинальная наука, соединяющая в себе историю, социологию, философию, этнографию, лингвистику. Темой своей диссертации я вначале выбрала интеллигенцию Казахстана. В штатах меня всегда удивляло, почему Альберт Гор и Джон Керри проиграли выборы. Они таки импозантные интеллигенты, а выиграл на вид простоватый ковбой Буш. Я столкнулась с негативным отношением к термину интеллигенция. В то время как для меня это слово всегда ассоциировалось с чем-то духовным и высоким. Мне было интересно изучить разницу восприятий. Потом я поняла, что это не аналитическая категория, а назывной термин и исследовать его в этом смысле довольно сложно. Его употребляют скорее интуитивно в обыденном контексте. Тему диссертации из-за размытости этого понятия пришлось сменить, сделать более конкретной. Интеллигенция – термин советской эпохи, определяющий классовую принадлежность. В Штатах по причине его советского происхождения воспринимается отрицательно. На Западе больше принято говорить интеллектуалы, этот термин не носит классового характера. Так, называют отдельных людей, занимающихся наукой, способных на рефлексию и анализ сложных явлений времени. В США исторически интеллектуалы формировались как технократическая прослойка, стоящая на службе промышленности и рынка. В Европе, во Франции, интеллектуалы имеют сильное влияние в обществе. Это традиция сформировалась в новое время благодаря фигуре Вольтера. Что касается Казахстана, то здесь изменились социально-политический строй, ценности и образование. Сегодня определить, что такое интеллигенция еще труднее. Интеллигенции нет как класса, а интеллектуальная прослойка не сложилась и не имеет веса. Поэтому я решила заниматься искусством Казахстана. Исследование находится пока в стадии сбора материала.
— В чем отличие антропологии от социологии, истории, философии? Можно ведь было заняться этими науками? В чем ее особенность?
-В деталях, в мелочах. В классических науках процессы рассматриваются с птичьего полета, в масштабе. В антропологии же их разглядываешь вблизи, наравне. Это даже не наблюдение, а участие. Например, ты едешь в автобусе, и тебя толкают в давке. Кажется, для науки это мелочь, незначительный факт. Но человек, который никогда не испытывал подобного, может не понять как живут люди в этой стране. В антропологии личный опыт становится предметом исследования. Мне нравится и то, что в этой науке придают значение субъективному восприятию и переживаниям. Интуиция здесь не смутное, иррациональное, укорененное в женской психологии шестое чувство. Она основана на подсознательных наблюдениях, которые, накапливаясь, складываются в опытное знание или мнение. Антропологи считают, что нужно исследовать интуицию, попытаться понять, почему возникло именно это ощущение или мнение. Такое исследование доверяет интуиции и опирается на нее.
Когда я выбирала тему диссертации, я очень долго мучилась, не знала, о чем буду писать. Окидывая весь диапазон имеющегося научного материала по Центральной Азии, я думала, что надо восполнить пробелы, исследовать области, по которым знания отсутствуют. Но с другой стороны, были проблемы и вопросы, которые беспокоили меня персонально. Вначале я склонялась к первому подходу: исследовать то, что нужно. Но мой руководитель сказал, что очень важно заниматься проблемой, которая и в самом деле тебя беспокоит. В антропологии мне симпатизирует то, что она открыта личностной заинтересованности, и не исключает вовлеченности в сферу личных чувств. Донна Харувэй – философ и историк науки написала о том, что все знание ситуативно и производится в определенных условиях. Оно зависит от твоей половой, возрастной, социальной принадлежности. И отрицать влияние этих факторов на характер получаемого знания было бы глупо. Если ты едешь в мусульманскую страну большая разница женщина ты или мужчина. Что напишет антрополог о культуре, положении женщин будет принципиально зависеть от того, какого он пола. Позиция ученого как бы он не пытался получить объективные знания, все равно идеологизирована, определена условиями, в которых он находится. Ученый — дитя своей эпохи, своего времени. От этого невозможно избавиться. Если бы не было этих личностных предпосылок, то не было бы научного вопрошания и самой науки. Антропология стала использовать этот факт как метод. И стремится извлечь из него пользу для расширения знания.
Изнутри и снаружи
— Исторически сложилось так, что первые ученые были путешественниками. Они покидали свою страну, культуру, свой мир, чтобы отправится в далекие страны или острова ради изучения чужой культуры. Попадая в чужую культурную среду, они делали свои наблюдения. Ты тоже начала свой путь с путешествия и приобщения к чужой культуре, отправившись учиться на Запад, в Штаты. Долго жила там, получала образование и вернулась на родину, в Казахстан, чтобы изучать собственную культуру. О чем это свидетельствует? И как на тебя повлияла эта ситуация?
— Я проучилась на западе восемь лет. В 70-х, 80-х было много исследователей, которые причисляли себя к native-антропологии (от англ. native – родной), направлению, изучающему свою родную культурную среду. Раньше антропологи отправлялись для изучения чужой культуры в колонии. Возникла колониальная антропология. Native-антропология стала реакцией на эту традицию, способом антиколониальной борьбы в науке. Появились антропологи выходцы из мест, культур народов, которые раннее были предметом изучения только западных ученых.
— Но не все регионы мира были колониями, и не все ученые изучавшие другие народы были из стран-колонизаторов. Мой вопрос не о колониализме, а о культурном взаимодействии.
— Это связано с принадлежностью научному сообществу. Ученый производит знание исходя из своей научной среды, адресуя его своей аудитории, своим коллегам. И зависит от того, где ученый получил образование. Исторически сложилось так, что образовательные и научные центры возникли и формировались на Западе. Самыми крупными антропологическими школами стали: французская, английская и американская. Американская школа ставила целью изучить культуру аборигенов, индейцев, оказавшихся в резервациях. Индейские племена стали быстро исчезать, и антропология взяла на себя спасительную миссию сохранения их культуры. Сформировалась когорта антропологов, которая писала об обычаях, искусстве, образе жизни и истории вымирающих индейских племен. Американская школа развилась еще и потому, что во время Второй мировой войны многие антропологи из Великобритании и Франции переехали в Америку.
— Сложилось так, что антропология феномен западной научной мысли. Как в тебе соединяется твоя родная культура и приобретенная в штатах? Что изменилось после образовательного процесса, приобщения к научному знанию?
— Для меня разные культуры – это не некие массивы, пласты, отличающиеся и противостоящие друг другу. Это скорее образы жизни, где каждый человек автономен, который развивается, приобретая что-то из того, что его окружает, преломляя через себя. Человек – индивидуален. Если взять двух людей из одной культуры, то они будут отличаться, у каждого будут свои ценности и взгляды. Принадлежность к культуре как общему выражается в знании границ, рамок и норм поведения: что можно, что нельзя, в знании. После обучения мои сокурсники по Стэнфорду поехали писать диссертацию: кто в Мозамбик, кто в Эквадор и т.д.
— Все вернулись на родину?
-Кстати, нет. Например, одна девушка из Канады поехала в Пакистан, откуда родом ее отец. Тут тоже присутствует личный аспект. Было бы интересно проследить, как личная биография влияет на научный выбор. Я поняла, что для исследования родной культуры у меня есть много преимуществ, знание языка и культурный багаж. Когда я оказываюсь, в казахской семье, я начинаю вести себя автоматически, на уровне привычки, как подобает обстановке. С другой стороны для исследования культуры очень полезен отстраненный опыт, когда ты находишься не внутри нее и не принимаешь нормы поведения и ценности как должное. Взгляд со стороны может заметить то, что, находясь внутри, не заметишь никогда. Не всегда для исследования полезно, когда происходит как бы щелчок в сознании, и ты поступаешь и принимаешь многое на уровне автоматизма.
— Ты не испытываешь противоречий? У тебя не происходит раздвоения сознания?
— Согласно теории Сепира-Уорфа язык определяет сознание, это же можно отнести и к культуре, в каждой культуре у тебя появляется свое я. Окружающие условия структурируют поведение человека, например как это делает архитектура.
— Это больше подходит для ритуала. А как насчет глубинного понимания культуры?
— Отсутствие и не участие в социальных, политических процессах, обусловлено моей не вовлеченностью. Я больше была наблюдателем, приезжая сюда на каникулы. Но теперь, я надеюсь, многое изменится. Проблему необходимо рассматривать как со стороны, так и изнутри. Мои приоритеты в том, чтобы внести свой скромный вклад в казахстанскую науку и науку о Казахстане. Я бы хотела преподавать здесь антропологию, которая могла бы стать полезной для нашего общества.