— Ауэзхан Абдираманович, существует ли ещё издаваемый Вами журнал “Тамыр” — в последние годы его совсем не видно.
— В этом году у журнала десятилетний юбилей. Тогда, необходимость в подобном издании буквально витала в воздухе, созрели все необходимые условия. В частности, выросло новое поколение интеллигенции остро нуждающейся в новом культурологическом журнале.
К сожалению, сейчас мы лишены спонсорской поддержки со стороны НПО и распространять журнал стало крайне затруднительно. Теперь мы вынуждены заниматься этим самостоятельно. Наше положение, конечно, отнюдь не оригинально – подобную ситуацию с просветительскими проектами можно назвать приметой времени. Отношение к сфере культуры у нас сейчас абсолютно недопустимое. Точнее и отношения то никакого нет – вот что страшно!
— Вы уже много лет занимаетесь переводческой деятельностью, как Вы оцениваете ситуацию в этой сфере?
— В индийской культуре есть понятие “чандалы” — означающее нечто предельно деградированное, низшее общество, низший тип сознания. И должен с прискорбием отметить, что именно такие люди берутся сейчас рассуждать о таких сложнейших проблемах как языкознание и переводческая деятельность. Любой, кто думает, что знает казахский, считает своим долгом внести свой неоценимый вклад и, в итоге, мы имеем дикие случаи вроде перевода слова “футбол” как “аяк добы”.
— Что всегда смущало в постсоветской казахстанской интеллигенции и в журнале “Тамыр”, в частности, так это гипертрофированная страсть к философии постмодернизма. С чем это связано?
— В принципе, эта волна уже идет постепенно на убыль. Но тогда, постмодерн казался очень интересным и заманчивым учением, мы считали его подходящим инструментом для перевооружения национальной культуры, общественного сознания и были его активными популяризаторами. Почему нам нравится эта идея? Вот сейчас много говорят про засилье европоцентризма, но эта картина уже давно не соответствует реальности, потому что постмодернизм, давно ставший философией мейнстрима устраняет любой “центризм”, любую претензию на знание абсолютной истины, со стороны той или иной идеологии. Для постмодерна нет заоблачных авторитетов, которые нужно ставить на пьедестал и поклоняться им как богам. Такой подход нам крайне импонировал. К тому же, особый наш интерес, как потомков кочевников, вызывала концепция номадологии – противопоставление кочевого образа жизни, “машины войны” репрессивному давлению государства.
— Насколько удачным было это “перевооружение”? Ведь пресловутое устранение “центра” — это ни что иное как банальная вседозволенность и отказ от научного мышления…
— Не могу с этим согласиться. Да, я понимаю, что вы имеете в виду – сейчас на Западе действительно происходит отказ от жёсткой научной парадигмы, но это означает не отказ от всех достижений человеческого разума, а величайший демократизм в обращении с “забронзовевшими” авторитетами, с которых все привыкли сдувать пылинки. Но как уже было сказано, постмодернизм отвергает любую абсолютизацию и этому нам действительно стоило бы поучиться.
— Опять же, и в вашем журнале и казахстанской интеллигенцией вообще практически игнорируются левые философские течения, например, Франкфуртская школа. В чем причина?
— В нашей философской среде подобные идеи действительно как-то не прижились. Хотя одно время, художнк-акционист Канат Ибрагимбеков, придерживающийся левацких взглядов был довольно активен. Мне кажется, для распространения этих идей у нас просто нет почвы. Тут во многом сказалась и определённая консервативность, даже реакционность отечественной интеллигенции — отсутствие гражданского, правового мышления.
— Еретический вопрос: казахстанская интеллигенция ещё существует?
— Я, в последнее время, тоже начинаю в этом сомневаться. В принципе, я давно прилагал немалые усилия для того, чтобы создать некое общее интеллектуальное пространство, среду, в которой интеллектуалы могли бы комфортно себя чувствовать: контактировать, делиться информацией, участвовать в совместных проектах, но продвигается это дело крайне туго. Парадоксально, но факт – стоит выступить с подобной инициативой, как в тебе сразу же начинают подозревать вождистские амбиции! Мол, раз предлагаешь такое, значит хочешь подмять под себя свободных творческих личностей.
В интеллигентской среде у всех обостренное самолюбие, каждый хочет “пробиваться” самостоятельно, но в итоге, все остаются в прежнем, разобщенном виде. Как постмодернист, я, по идее, должен приветствовать такое положение вещей, когда каждый сидит на своей делянке и не интересуется происходящим вокруг, но просто больно смотреть, как эти сообщества не могут структурироваться даже внутри себя.
Вообще, давайте порассуждаем, какую интеллигенцию мы имели раньше? Это была служивая интеллигенция, состоящая на содержании у советского государства, и которая в совершенно неизменном виде осталась в наследство независимому Казахстану. За все это время на арену общественной жизни должно было выйти по меньшей мере два поколения интеллигентов, но этого не произошло. То есть они конечно существуют, работают, но они не легитимны! Они не получили своих почестей, наград и других признаний – я сам принадлежу к этому поколению и знаю о чем говорю. Как сказал Ерофеев: “Мы гении второго сорта”.
Кстати, в России положение с этим вопросом обстоит куда лучше. Смена вех произошла совершенно четко и поколение двадцатилетних чувствует себя вполне нормально.
Мы же пока преуспеваем только в одном – в деградации. За все эти годы мы не породили ничего нового и все больше воспроизводим эстетику советского периода.
А все потому, что не поддерживается личная творческая инициатива, нет внятной государственной политики по поддержке культуры.
— Что может сделать в этой ситуации рядовой интеллигент?
— То, чем мы понемногу занимаемся. Собираться, обсуждать какие-то интересные и важные вопросы, участвовать в издании интеллектуальных журналов, пропагандировать достижения мировой культуры, словом, заниматься просветительской деятельностью. Только так интеллигенция может доказать своё право на существование.