А они куда-то улетали? Или мы просто спутали их с городским вороньем… тем самым, облюбовавшим базары и помойки. Но все же, это время года, привычно заключено нами во фразу теплой уверенности продолжения вечного цикла жизни – грачи прилетели! Круг не прервался, он лишь обрел новую точку отсчета – черный грач на фоне талого снега. И вновь ощущение весны, как непрерывности возвращения, …а действительно – они куда-то улетали?.. Это российские грачи улетают зимовать туда, где теплее. Наши же, местные семиреченские – тепла не ищут, здесь хватает, а где тепло – там и Отечество.
Мы же, горожане, на самом деле все путаем. Причем, с обретением Независимости, — все чаще и в сокрушительно натуралистической манере. Так шел бы этот натурализм непременно от натуры – еще полбеды. Да только природа нашей невнимательности лежит много глубже, на уровне коллективного бессознательного. Мы перестали различать то, что окружает нас, но имеет лишь опосредованно материальный характер. Какое нам дело, и да какая разница!.. Ну, к примеру, чем грач от ворона отличается. Оба черные, с отливом, оба кричат довольно немузыкально для нашего городского уха. Но давайте вглядимся и вслушаемся. Ворон, обитатель улиц и рынков, мог бы выглядеть в наших глазах неким санитаром нашей среды обитания. Если бы сам этого мусора не прибавлял, копаясь всюду и разбрасывая при этом все, о чем мы даже думать забыли. Насытившись, воронье устраивается где-нибудь на парковых деревьях, и, пытаясь методично унаваживать асфальт, поднимает свой приличествующий неголодному состоянию птичий грай. Если вслушаться, то можно ясно различить в общем хоре и отдельное декларирование в каждом крике – призыв. Довольно нервно и мрачно, следует раз за разом посул: “кар!” — как призыв снега, белого савана этому городу, который хоть и кормит, но является при этом средой нездорового обитания, в своей скученности и загазованности. Да и загаженности… тем же самым вороньем. Которое, хоть и обитает по большей части в городах, но при этом не утратила способности к свободе полета, в отличие от коренных, или даже закоренелых, городских обитателей (обывателей?). И давайте согласимся, что для вороньих стай, мы слишком разобщены автономностью “личных гнездовий” наших квартир, чтобы представлять собой некую природой освященную общность. Вороны же ближе… нет, не к земле – к правильному отношению к земле, к своей земле, которая никогда им не принадлежала, да и принадлежать не будет. И над ней можно только пролетать, кочуя. Справедливости ради, следует признать, что и сами вороны эту способность утратили. Живут в городах, ненавидя их, но при этом, продолжая в них жить, оглашая улицы истошным карканьем, как призывом “хлада вечного”… даже вешним погожим днем, и в сытой безопасности.
А грачи? Они опять прилетели. Хоть и не улетали никуда. Грачи гнездятся у нас среди полей, которые сами и обрабатывают. Слетаются на вспаханное поле и крепкими клювами выбирают из земли насекомую живность, которая может повредить будущему урожаю. Грач меньше ворона, хотя и относится к тому же роду пернатых. Но отличается он не только цветом отлива перьев и размером. Он и кричит иначе, если криком можно назвать деловито-рассудительное утверждение: “Кра!”. Краткое, без истерики, подтверждение: “край” и “крах”… всего и вся, в том краю, который он покинул, ввиду крайней необходимости – где тепло, там и… Некоторые, особо въедливые “натуралисты”, отмечают, что от грачей не только пользы, но и вреда предостаточно. К примеру, они могут уничтожать и молодые побеги, кукурузные, в том числе. А вовремя созревания бахчевых – дырявят корки арбузов и дынь… кстати, — ничего не напоминает? Хотя… да какое нам дело, и какая разница?! На качестве и обилии нашего стола это никак не сказывается… так что…
Да что именно? Грачи прилетели? Ну и ладушки – весна, значит. Как там пели Никитины: “Приходит время, с юга птицы прилетают, снеговые горы тают, и не до сна…”. Да. Просыпается всё. Кроме земли. Под асфальтной кожей наших городов. Изредка пробивается, взламывая тротуарное покрытие, росток-напоминание о том, что она там есть… земля. Под заплеванным асфальтом, под лежалым мусором, под лужами с бензиновой радугой, под арыками с пустыми пластиковыми бутылями вместо воды – она там есть… земля. Только мы перестали ее чувствовать.
И вороны, и грачи ощущают весеннее пробуждение земли острее нас, горожан. И ничего кроме зависти они у нас вызывать не могут. Даже своей привычной суетливостью в кормлении с наших улиц: одни – ищут и находят, другие – терпеливо обрабатывают газоны, и все к ночи – сыты бывают. Весна, однако. Только успевай поворачиваться. Но вот почему тогда нам, городским жителям, это кажется чем-то брутальным, недостойным нашей же цивилизованности? Кто-то лучше нас приспособлен к выживанию в условиях города, на нашей, как нам кажется, земле…
А может быть, мы просто находимся в плену собственного мифотворчества, когда наше же представление об иллюзорности нашей же жизни, не дает нам сполна ощущать радость от любых ее проявлений? Ну, вот снова весна… опять слякоть и непонятно что поутру надевать – сапоги или кроссовки… И батареи центрального отопления опять отключат из экономии – аккурат перед весенними заморозками. А потом тополиный пух полетит – сплошная аллергия… словом, Весна! Опять…
И нет в нас понимания нами же придуманной символики единения с землей живородящей… как, к примеру, в фильме Бернардо Бертолуччи “Двадцатый век”. Вспомним. Как два мальчика-подростка, проходя по весеннему саду, демонстрируют друг другу готовность к грядущей половой жизни: каждый выкапывает ямку в виде вагины, совершает подобие коитуса, а потом закапывает сброшенное в почву семя. Как ни странно, но именно эта сцена не выглядит порнографической, хотя откровенных эпизодов в фильме предостаточно. Тем более, что продолжение этой сцены и завершает фильм-эпопею жизни: старик признается своему другу детства, что только теперь он наконец-то услышал движение соков земли внутри древесного ствола… и с этими словами умирает. Только в самом конце жизни было дано услышать то, что происходило каждую весну… рядом.
Также… рядом, происходит движение, которое рассматривается нами как… простое перемещение очередных маргиналов и трудовых мигрантов в замкнутом пространстве наших городов. С заданной экономической цикличностью, и с политизированной направленностью по кругу вечного возвращения. Весна…
Грачи прилетели. Говорим мы, до конца не понимая сути клише нашего коллективного бессознательного. Того самого, которое не дает подняться выше нашей же замкнутости в “личных гнездовьях” и увидеть, и разглядеть поверх городских крыш… весна не приходит сама. Что-то в нас самих должно позвать ее… или прожить время солнцестояния, как календарную смену сезонов. Которую просто нужно прожить… даже не понимая, что Земля-Умай, да и Россия-Матушка, — суть женский образ. Тот самый, до приятия которого – путь духовного осмысления. Как и до понимания сути прекрасного стихотворения Давида Самойлова… “Грачи прилетели”.
Стояли они у картины:
Саврасов. «Грачи прилетели».
Там было простое, родное.
Никак уходить не хотели.
Случайно разговорились,
Поскольку случилась причина.
Саврасов. «Грачи прилетели» —
Хорошая это картина.
Мужчина был плохо одетый.
Видать, одинокий. Из пьющих.
Она — из не больно красивых
И личного счастья не ждущих.
Ее проводил он до дома.
На улице было морозно.
Она бы его пригласила,
Но в комнате хаос, и поздно.
Он сам напросился к ней в гости
Во вторник на чашечку чаю.
— У нас с вами общие вкусы
В картинах, как я замечаю…
Два дня она драила, терла
Свой угол для скромного пира.
Пошла, на последние деньги
Сиреневый тортик купила.
Под вечер осталось одеться,
А также открытку повесить —
«Грачи прилетели». Оделась.
Семь, восемь. И девять. И десять.
Семь, восемь. И девять. И десять.
Поглядывала из-за шторки.
Всплакнула. И полюбовалась
Коричневой розой на торте.
Себя она не пожалела.
А про неудавшийся ужин
Подумала: «Бедненький тортик,
Ведь вот никому ты не нужен!..»
«Наверно, забыл. Или занят.
Известное дело — мужчина…»
А все же «Грачи прилетели» —
Хорошая очень картина.
***
© ZONAkz, 2010г. Перепечатка запрещена