Казахский Калита

Одной из, может быть, самых противоречивых фигур в казахской истории является последний правитель Букеевской Орды хан Джангир. С одной стороны, он именуется ханом-реформатором и просветителем родного края. В той же Западно-Казахстанской области было проведено большое количество мероприятий, в той или иной степени посвященных памяти хана. Но в то же время в истории XIX в. имя Джангира стоит несколько особняком, поскольку исследователи, отчасти воздавая ему должное, в то же время подвергают его и критике. В частности, Джангир обвиняется во введении института частной собственности на землю, благодаря чему большая часть пастбищ и пашен оказалась в руках латифундистов, а также в колоссальной коррупции, охватившей снизу доверху весь управленческий аппарат ханства, когда без взяток и подношений ни один человек не мог рассчитывать на решение каких-либо насущных вопросов.

Но, наверное, самой главной причиной подобной критики является его борьба с восстаниями казахов. Тем более, что в стане противников Джангира находился один из самых гениальных казахских поэтов – Махамбет, навеки заклеймивший в своих произведениях хана как гнуснейшего мерзавца. Правда, о деталях историки говорят как-то глухо. “Повстанцы были хорошими и боролись за свободу казахского народа, а хан – плохим, потому что не хотел за это бороться. Но повстанцы проиграли, поскольку на стороне хана всегда были “плохие парни”, вооруженные пушками и ружьями”, — примерно так, наверное, представляет себе историю восстания среднестатистический студент.

Однако при углубленном изучении вопроса, вскрывается множество интересных фактов, которые давно замалчиваются историками. В силу общедоступности “рефератной” информации, на известных фактах биографии хана останавливаться нет смысла, и автор хотел бы сразу перейти к истории земельного вопроса в Букеевской Орде.

В конце XVIII в., когда в Младшем жузе было с большими трудами подавлено восстание Срыма Датова, вопреки ожиданиям, спокойствия в степь это не принесло. Множество различных группировок по-прежнему враждовало между собой, и российские власти не знали каким образом можно разрешить все накопившиеся противоречия. Одряхлевший хан Айшуак был практически невменяем и не имел никакого веса. Все влиятельные чингизиды ждали его смерти и готовились к схватке за власть.

Самыми заметными фигурами на тот момент являлись племянники хана, Букей и Каратай, сын Айшуака Жанторе и не признанный российским правительством хан Абулгазы, сын Каипа. Султан Букей, казалось, имел больше шансов в этой борьбе, поскольку он являлся председателем ханского совета и благодаря своей должности сумел завязать выгодные знакомства со многими влиятельными представителями российских властей. Однако этот наиболее вероятный кандидат на ханский титул внезапно решил выйти из борьбы самым неожиданным для своих соперников способом. Оказалось, что после консультаций со своим закадычным приятелем – астраханским казачьим полковником П. С. Поповым – у Букея созрел план создать новый улус в междуречье Урала и Волги.

Эта земля пустовала после бегства калмыков в 1771 г., хотя зарились на нее многие. Помимо казахов прибрать ее к рукам хотели и башкиры, и калмыки, и уральские казаки. Но правительство не спешило идти навстречу кому-либо из этих претендентов, и в 1783 г. решило отдать эту территорию ногайцам, переселяемым с Кубани. Но ногайцы, заподозрив ловушку, переселяться отказались, что привело к достаточно трагическим событиям для этого народа. В 1794 г., в эти степи решили перевести волжских калмыков, но это решение вызвало такую бурю негодования среди казахов Младшего жуза, что вскоре было отменено.

В такой ситуации султан Букей и решил попытать счастья. Весьма подозрительную симпатию к его планам проявил и командующий Кавказской линией К. Ф. Кноринг. Последний, 13 февраля 1801 г., обратился с донесением к императору Павлу I, в котором сообщал о намерениях султана Букея и осторожно высказывал свое мнение о возможности пойти ему навстречу. Этот вопрос был на удивление быстро рассмотрен, хотя Кноринг, по сути, откровенно вторгался в сферу полномочий оренбургских властей. Павел I за несколько часов до своей трагической гибели, 11 марта 1801 г., издал указ об удовлетворении прошения Букея. Причем султан был награжден золотой медалью с портретом императора, а полковник Попов был пожалован чином генерал-майора “за усердное его и успешное поведение в усмирении киргиз-кайсацких народов”.

В полученном владении Букей быстро упрочивал свое положение. Первоначально, в конце 1801 г., вместе с султаном за Урал перешло всего 183 семьи. Но уже в следующем году к Букею присоединилось еще 6766 семей. В дальнейшем численность букеевцев, несмотря на отдельные эпизоды обратной откочевки некоторых аулов, только возрастала. Как сообщают источники, большая часть казахов, перешедших за Урал, находилась в крайне бедственном положении. Но уже через несколько лет положение серьезно изменилось, и, как отмечал А. И. Левшин, “в то самое время, когда разоренные и истощенные междоусобиями соплеменники их приводили из-за Урала детей своих в поселения русские для продажи, подвластные Букея не только оставались покойными, но день ото дня богатели, и чрез 7 или 8 лет стада и табуны их удесятерились”.

Букей скончался 21 мая 1815 г. Перед смертью он наказал своей супруге Атан-ханым обратиться с прошением на имя императора Александра I о назначении преемником своего сына Джангира. Но наследнику на тот момент было всего около девяти лет, и он находился на воспитании в семье астраханского губернатора С. С. Андреевского. По этой причине до его совершеннолетия, Букей просил временно передать управление ханством своему младшему брату Шигаю. Это прошение было удовлетворено.

22 июня 1823 г., Александр I утвердил представление Министерства иностранных дел о назначении нового правителя Букеевской Орды. А 24 июня следующего года, вблизи Уральска состоялась торжественная церемония возведения Джангира в ханское звание.

Молодой хан оказался правителем совершенно иного типа, нежели его предшественники. Во-первых, в соответствии с требованиями ислама им был установлен единый налог – зякет, который собирался с кочевников каждую весну. Уже в 1825 г. было собрано около 40 тысяч овец. Осенью, население Букеевского ханства должно было платить в ханскую казну так называемый согым. Хан Джангир сообщал российским властям, что такой порядок существовал издревле, но в этом вопросе он, безусловно, лукавил. Зякета казахи не знали вовсе, а согым был делом сугубо добровольным, когда богатые казахи предоставляли хану скотину на убой.

Рост численности населения и увеличение поголовья скота, а также закрепление огромных площадей в собственности самого Джангира и его приближенных привело к сильному стесненному положению кочевого населения на сравнительно небольшой территории, по большей части непригодной для земледелия или скотоводства. Но и на оставшихся землях казахи не чувствовали себя полными хозяевами.

Так, согласно указу Александра I от 19 мая 1806 г., казахам выделялись земли на побережье Каспийского моря для зимовий, и при этом подчеркивалось, что владельцы других участков, расположенных в данной местности, “не должны препятствовать кочующим народам гонять зимою скот для пастьбы на остающихся у них впусте земли”. Но на деле, практически все побережье находилось в руках таких богатых и влиятельных помещиков, как Юсуповы и Безбородко. Фактически эти земли не использовались, и даже начальники рыболовецких артелей в большей степени промышляли вымогательством взяток у казахов за дозволение зимовать на пустующей прибрежной полосе.

Другим камнем преткновения являлись летние кочевья между реками Малый Узень и Большой Узень. В том же самом указе Александра I, границей земель уральских казаков и букеевских казахов называлась просто “река Узень”, что привело к двусмысленному толкованию. Поскольку до этого указа форпосты казаков располагались на р. Большой Узень, казахи считали, что территория междуречья принадлежит им и совершенно спокойно пользовались ею до тех пор, пока в 1813 г. атаманская верхушка самовольно не сдвинула границу к Малому Узеню, на котором были воздвигнуты новые форпосты.

Этот чрезвычайно актуальный земельный вопрос неоднократно поднимался ханом Джангиром. Такие представители российских властей, как шеф астраханского гарнизонного полка И. И. Завалишин, председатель Оренбургской комиссии Г. Ф. Генс, асессор Оренбургской пограничной комиссии А. Д. Кузнецов, чиновник по особым поручениям Оренбургской пограничной комиссии А. Т. Ларионов, географ и путешественник Г. С. Карелин, считали правильным решить все эти спорные вопросы в пользу казахов, но поскольку сторонники иной точки зрения также старательно отстаивали свои интересы, вопрос не решался. Более того, казачья верхушка тайно сумела получить решение Оренбургской межевой конторы, согласно которому междуречье Узеней было официально закреплено за Уральским войском.

Тем временем, нехватка кочевий в Букеевской Орде стала причиной крупных падежей скота. Большое количество животных погибло в зиму 1824-1825 гг., но особенно тяжелым стал джут 1826-1827 гг., когда потери составили около 6000 верблюдов, 110000 лошадей, 45000 голов рогатого скота и 220000 овец. Обычно строго соблюдающим договоры кочевникам стало нечем расплачиваться за ранее взятые в долг продукты и другие товары.

Гибельная зима и конфликты с кредиторами, отнимающими последнее имущество, привела многих кочевников к решению покинуть территорию Букеевского ханства и уходить на левый берег Урала. Большая часть аулов была задержана военными отрядами, но около 1800 семей все же были пропущены казачьими командирами за соответствующую мзду. Переселение было стихийным, и каких-либо единых руководителей и организаторов у него не было, что не помешало властям, по представлениям хана Джангира и по собственной инициативе, арестовать несколько человек, в числе которых оказался и султан Каипгали, сын убитого в 1797 г. хана Есима. Спустя некоторое время, султан был освобожден по ходатайству Джангира, но самолюбие его было существенно уязвлено, что стало мотивом для перехода в лагерь противников хана.

Волнения букеевских казахов весны 1827 г. обратили на себя внимание даже в Санкт-Петербурге. 2 августа того же года, император Николай I своим рескриптом повелел сенатору Ф. И. Энгелю выехать с ревизией в Букеевскую Орду для сбора всей необходимой информации и проверки данных, изложенных в обращениях хана Джангира касательно земельного вопроса. Но рассмотрение этого вопроса в столице затянулось, и в сентябре 1828 г., ввиду приближающейся зимы, оренбургский военный губернатор П. К. Эссен вынес самостоятельное решение о предоставлении букеевским казахам права пользоваться территорией междуречья и Камыш-Самарскими озерами.

Это решение стало крайне неприятным сюрпризом для уральского войскового атамана Д. М. Бородина. Он решил ни в коем случае не допускать кочевников на спорные территории. Открытое неподчинение приравнивалось бы к мятежу, но атаман имел возможность действовать другим путем. Зная лично многих старшин и султанов, Бородин стал в личных беседах осторожно доводить до их сведения, что российские власти хотят обратить букеевских казахов в крепостных крестьян, заставить отбывать воинскую повинность, насильственно крестить и т. д. В общем, в ход шли все аргументы, способные вызвать панику среди степняков. Ошарашив своих собеседников подобной информацией, Бородин замечал, что из создавшегося положения есть лишь один выход: уходить всем казахам за Урал. Со своей стороны, атаман предлагал приятельскую помощь, обещая, что даже в случае поступления к нему приказа, он не будет задерживать беглецов, а казаки лишь для вида будут стрелять холостыми патронами.

Не все отнеслись с доверием к этой информации, но тот самый султан Каипгали откликнулся и взялся организовать откочевку. Так начиналась авантюра, чересчур громко порой называемая мятежом или восстанием. Агитация Каипгали не имела большого успеха, несмотря на то, что он даже силой угрожал аулам, не желавшим покидать обжитые земли. Это срывало все планы Бородина, тем более что какие-то слухи вскоре донеслись и до Оренбурга. Проверка сведений была поручена чиновнику по особым поручениям А. Т. Ларионову. Он встречался с ханом, султанами и старшинами, объездил вдоль и поперек всю территорию Орды и всюду получал информацию, что призывы к откочевке идут лишь со стороны казачьей верхушки. Причем эти воззвания были подкреплены и более весомыми аргументами. Между Узенями и на Камыш-Самарских озерах были дислоцированы казачьи отряды, не допускающие казахов на кочевья. По итогам проверки, 23 января 1829 г., Ларионов доложил начальству, что “киргизы Внутренней Букеевской орды не могут никак покуситься на какой-либо беспорядок или самовольный переход за Урал, если не будут крайне утеснены в кочевании, особенно в зимнее время, но более всего, когда не будет подан к тому со стороны линии повод, когда не станет кто их наклонять сему поступку и, наконец, когда из линейных жителей никто не будет поддерживать их в легкомыслии”.

Эта инспекция, фактически раскрывшая роль Бородина, раздосадовала, но не смутила его. Атаман лишь поспешил обезопасить себя от последующих обвинений в бездействии. 19 февраля он сообщил генерал-лейтенанту Г. П. Веселицкому, что в Орде зреет недовольство, и аулы в большом числе собираются силой прорваться за Урал. Такие же донесения были отправлены 25 и 27 февраля. Тем самым, атаман нагнетал обстановку, подготавливая начальство к мысли, что силами одних только казаков массовый исход кочевников сдержать не удастся. Вместе с тем, Бородин продолжал подбадривать Каипгали, стараясь форсировать события. Султан в это время спокойно кочевал по Уралу, и казачество игнорировало ходатайства Джангира о содействии в аресте смутьяна. Находясь при самой линии у крепости Горской, Каипгали открыто совершал набеги на всех, кто не желал подчиняться его призыву.

Генерал-лейтенант Веселицкий, не слишком доверяя Д. М. Бородину, 2 марта поручил начальнику Оренбургской пограничной комиссии Г. Ф. Генсу лично выехать на место и разобраться в ситуации.

Узнав об этом, Бородин был вынужден полностью изменить свои планы. Он поспешно собрал несколько отрядов и, лично возглавив их, 4 марта двинулся по направлению к аулам Каипгали. Так как дорога была хорошо знакома, на следующий день ставка султана была обнаружена. Ни о каком столкновении не могло быть и речи, поскольку и сам Каипгали, и его сторонники отнеслись к прибытию отряда как к появлению союзников. Но Бородин вынужден был объяснить султану, что вследствие сложившихся обстоятельств он вынужден его арестовать.

Теперь уральский атаман требовал от Каипгали только одного – дать властям дискредитирующие сведения о хане Джангире. Находясь под следствием, Каипгали долго юлил, каждый раз давая чрезвычайно путаные и противоречащие друг другу показания, но в конце концов решил еще раз довериться атаману. 31 августа, султан на допросе в Оренбургской пограничной комиссии, наконец, дал показания, угодные Бородину.

Добившись своей цели, неутомимый уральский атаман отправился в Санкт-Петербург для того, чтобы, как выразился Генс, “выпросить себе и казакам левый берег Урала, с речками Узенями и пр., или лучше сказать, выпросить себе право утеснять бедных киргиз”. Вернувшись, Бородин стал распространять среди казахов слухи, что вопрос им решен окончательно в свою пользу, чем вызвал новые тревожные настроения. А султан Каипгали 10 марта 1830 г., воспользовавшись подозрительной халатностью охраны, бежал из тюрьмы.

Вопрос территориальных споров так и не был окончательно разрешен. Правда 21 февраля 1833 г., Комитетом министров было принято Положение “О наделении землями войска Уральского и Киргизов Внутренней Букеевской орды”, в котором казахам отводилась часть спорных территорий, но при этом уже возведенные казачьи поселения оставались на Малом Узене. Пользуясь этим обстоятельством, уральцы продолжали притеснять кочевников, провоцируя их на новый мятеж. Предвидя эти обстоятельства, Генс 21 июня 1833 г. писал Джангиру: “Нахожу нужным повторить мою убедительнейшую просьбу, чтобы ваше высокостепенство изволили принять самые надежнейшие меры к предупрежденью беспорядков при предстоящем сенокошении между Узенями. Уральцы всячески будут стараться вывести ордынцев из терпенья и самое малейшее происшествие будет выставлено в важном виде и может лишить киргизов приобретенных с толикими трудами выгод”.

И хотя за подстрекательство к бунту было разжаловано более 20 казачьих офицеров, верхушка Уральского войска не прекращала своих попыток любым способом вызвать новые волнения. Правда, хан Джангир своими действиями также способствовал началу нового восстания.

В первой половине 30-х гг., Джангиром было выдано свыше полутора тысяч актов на землевладение. Во владении нескольких десятков семей оказалось больше 80% всей территории ханства, а почти треть населения осталась и вовсе без земли. За право кочевать теперь необходимо было платить аренду. Искрой же, вызвавшей взрыв, стал конфликт довольно авторитетного старшины рода берш Исатая Тайманова с родоправителем Караул-ходжой Бабаджановым.

Исатай Тайманов до этого момента в глазах российских властей успел зарекомендовать себя как “киргиз буйного поведения”. Его привлекали к суду по подозрению в грабеже в 1817 г., по подозрению в убийстве в 1823 г., но каждый раз дело разваливалось, и батыра выпускали из тюрьмы, поскольку ему покровительствовал сам Джангир. В ответ Исатай седлал коня и вооружался по первому зову хана. Так, за отличие в подавлении бунта Каипгали оренбургское руководство наградило его похвальным листом.

В свою очередь, Караул-ходжа Бабаджанов являлся одним из самых верных помощников Джангира в другой сфере. Он, обладая предпринимательской жилкой, взял в свои руки торговлю хлебом в ханстве, что принесло ему огромные барыши. На эти деньги ходжа возводил мечети, устраивал мектебы и поддерживал другие начинания Джангира в области распространения ислама.

Являясь кошельком хана, Караул-ходжа не забывал и о себе. Джангир пожаловал ему около 700 тысяч десятин земли, что, разумеется, вызывало серьезное недовольство у народа. Его назначение родоправителем в 1833 г. повлекло многочисленные жалобы населения.

Исатай открыто отказался подчиняться Караул-ходже, а поскольку Джангир проигнорировал заявленный отвод, батыр перестал платить зякет, согым и аренду. Хан, надеясь, что проблема разрешиться сама собой, старался не предпринимать каких-либо активных мер в отношении бунтовщика, поскольку, как уже отмечалось, возникновение беспорядков могло негативно отразиться на его авторитете в глазах российских властей. Но количество недовольных ханом и его наместниками росло с каждым годом, и все большую симпатию у народа вызывал батыр Исатай.

С начала 1837 г., Исатай перешел к открытой борьбе. Его джигиты стали совершать набеги на аулы хана и его чиновников, грабить ростовщиков и купцов. Начались погромы калмыков, татар и русских. В октябре повстанцы осадили Ханскую ставку. Тем временем, встревоженные поступающими новостями власти дали экстренный приказ выступить на выручку уральским и астраханским казачьим отрядам под общим руководством подполковника Геке.

В конце октября они прибыли к ставке, и Исатай вынужден был отступить. Однако каратели двинулись вслед за повстанцами. Непрерывно отступая, Исатай был все же вынужден дать сражение, чтобы задержать карательные отряды и дать время уйти своим аулам. Под знаменем батыра было всего около 500 джигитов, в то время как противник располагал многократным преимуществом как в численности, так и в вооружении, и потому исход противостояния был заведомо ясен.

Разбитому Исатаю линейные казаки легко и совершенно осознанно позволили переправиться за Урал, на территорию Младшего жуза, где он, объединившись с Каипгали-султаном, продолжил борьбу, уже прямо направленную против российских властей. Но к досаде верхушки казачества, план переселения казахов обратно за Урал сорвался и на этот раз, поскольку подавляющая часть населения этого совсем не желала.

После ухода Исатая в Букеевском ханстве уже не было крупных волнений. Тяжба по поводу земель длилась еще долгие годы, но следует признать главное. Всеми своими реформами вынуждая казахов переходить на оседлость, приучая их к земледелию, Джангир стремился сохранить территорию ханства за своим народом. Чтобы этот народ, веками считавший, что земля может принадлежать только богу, научился ценить эту землю. В упорной и тяжелой борьбе с темным и отсталым народом, кичливыми казахскими батырами и хитроумными казачьими атаманами, Джангир сумел сохранить всю европейскую часть территории сегодняшнего Казахстана. И ни один из превозносимых ныне предводителей “национально-освободительных движений”, не может потягаться в заслугах с человеком, имеющим в истории репутацию “царского холуя”.

***