— В Российской Федерации недавно был принят достаточно жесткий закон о гражданстве. По неофициальным данным, около 2 миллионов выходцев из Центральной Азии, гастарбайтеров и нелегальных мигрантов, находятся на российской территории. 29 ноября в Душанбе была отправлена очередная партия нелегалов. Как и обещал подмосковный губернатор Борис Громов, депортационный мост заработал. Что произойдет, если все эти люди вернутся на родину?
— На самом деле, ужесточение миграционных правил в России идет уже несколько лет. Это естественный процесс, когда Россия ощущает некую опасность этнического нашествия извне. С другой стороны, мигранты в России существуют столько, сколько существует и сама Россия. И сегодня мигранты стране нужны, поскольку существует спрос на дешевую и непритязательную рабочую силу — мигранты делают ту работу, которую не хотят делать россияне.
В трудовых мигрантах из Центральной Азии заинтересованы и российские предприниматели — мигранты из региона достаточно квалифицированы, работоспособны, мало пьющие, более дисциплинированы и непритязательны, наконец, им можно платить гораздо меньше, чем россиянам.
Кроме того, многие регионы России постепенно оскудевают на людские ресурсы, и трудовые мигранты из нашего региона теперь едут туда, где их труд востребован. Это раньше они ехали в Москву и Московскую область. Сегодня много людей работают на территории от Урала до Дальнего Востока. К тому же российские власти несколько преувеличивают опасность создания кварталов компактного проживания выходцев из Центральной Азии, по принципу китайских “чайна-таунов”. Мигранты из нашего региона еще не доросли до этого. Можно лишь говорить, на примере той же Москвы, о некоторой концентрации мигрантов вокруг мест работы, скажем, проживании таджиков неподалеку от Черкизовского рынка в Москве.
Между тем основной поток миграции в том же Таджикистане пока не поддается официальному учету. Она, в своей большей части, нерегулируемая. Однако в стране заинтересованы, чтобы поток миграции вошел в определенные рамки. Во-первых – это хоть какая-то более или менее надежная статистика. Во-вторых, появляется возможность защиты прав мигрантов. В-третьих, не секрет, что деньги, переводимые гастарбайтерами своим семьям, находятся, как правило, в тени и минуют фискальные службы. Следовательно, эти суммы подпитывают отнюдь не открытую экономику.
Если уже принятые российские законы или законы, которые могут быть приняты в России в будущем, вызовут массовое возвращение трудовых мигрантов, то ситуация значительно ухудшится. Сегодня, согласно экспертным оценкам, в среднем каждый гастарбайтер пересылает своей семье до 100 долларов в месяц, что набегает в приличную для Таджикистана сумму в пределах 300 — 600 млн. долларов в год. Эти переводы вполне сопоставимы по своему объему с поступлениями от основных статьей таджикского экспорта – алюминия и хлопковолокна. Понятно, что чем большее число трудовых мигрантов, а они в своей основной массе являются сезонниками, утратит возможность вновь выезжать в Россию, тем менее значительным будет этот денежный поток.
Кроме того, отсутствие для вернувшихся мигрантов работы создаст серьезные социально-экономические трудности и, возможно, конфликтные ситуации. Но я надеюсь, что кризиса не произойдет. Все же между Таджикистаном и Россией существуют отношения стратегического партнерства. В той мере, в какой таджикистанцы заинтересованы в российском рынке труда, в той же мере Россия заинтересована в своем присутствии здесь. Российское военно-политическое присутствие в Таджикистане — это фактор, имеющий большое значение не только для республики. Таджикистан — единственная в регионе страна, где Россия имеет достаточно прочные военно-политические позиции. Я не думаю, что российские власти настолько недальновидны, чтобы лишать себя этих позиций.
— Насколько за последние годы вырос или, наоборот, упал уровень демократии в Центральной Азии?
— Если окинуть взглядом тот период истории, который охватывает время с момента краха Российской, Австро-Венгерской и Османской империй по наши дни, то бросается в глаза одно обстоятельство: во всех странах, бывших когда-то частью империй и обретших независимость в результате их распада, после изначального и кратковременного периода свободной игры политических сил, на какое-то время, но достаточно продолжительное, устанавливаются системы правления, для которых характерна та или иная степень авторитарности. Это было характерно практически для всех стран Восточной Европы после первой мировой войны.
Эта характерно и для стран Арабского Востока, обретших независимость после последовательного краха Османской империи, а затем колониальных империй европейских держав. Правда, в одних из них стразу установились или же вновь обрели реальную силу наследственные монархии. В других, после некоторого, как уже было сказано, периода свободной игры политических сил установились политические системы, для которых характерно доминирование института сильной президентской власти разной степени авторитарности. Страны Центральной Азии находятся в схожей политической ситуации и в одном цивилизационном пространстве со странами Арабского Востока. У нас общая религиозно-цивилизационная основа – ислам, во многом определяющая наше мировозрение, культуру, менталитет.
— Если страны Арабского Востока переживали такой этап в своей истории, для которого характерен авторитаризм, и если необходимость прохождения через этот этап исторического развития – устоявшаяся закономерность, то почему страны Центральной Азии должны быть исключением?
— Дело в том, что особо бурное развитие демократии в наших странах происходило на фоне ослабления советских государственных институтов с последующим возникновением множественных центров власти (в Таджикистане, Казахстане, Кыргызстане в 1990-1991гг.), а после обретения независимости в тот период, когда прежние институты государственной власти утратили свою силу, а новые еще не обрели ее (Казахстан и Кыргызстан). В эти периоды разреженная среда заполняется активностью населения, выражающего свою волю посредством (в числе других) так называемых “площадных” механизмов.
В Таджикистане демократия образца 1990-1992 гг., т.е. возникшая на фоне ослабления, а затем деградации прежней государственности, стала погибать в волнах анархии и неуправляемости политических процессов и окончательно сгорела вместе со старым государственным устройством в пламени гражданской войны. Демократия, порожденная перестройкой, не выжила и в тех странах, где национальную государственность сумели укрепить еще в период этой же перестройки, например в Узбекистане и Туркменистане. В Кыргызстане и Казахстане, обретших имидж более демократических, нежели их соседи, государств, те процессы, которые принято называть демократическими, состоялись вовсе не на фоне выхода развития социально-экономических, общественно-политических, культурных и пр. процессов на такой уровень, отражением которых и являются эти процессы. Они состоялись на фоне, прежде всего, ослабления государственной власти как таковой в последние годы советской власти и начальный период независимого существования. По мере формирования новых властных структур, восстановления управляемости властной вертикалью, все более очевидным становилось становление авторитарной модели управления. Ту форма демократии, которая в Таджикистане сгорела в пламени гражданской войны, а в Казахстане и Кыргызстане уступила место тому, что имеется сейчас, можно квалифицировать как некое историческое забегание вперед, не имевшее под собой сколь ни будь серьезной и солидной базы, а, следовательно, стало весьма эфемерным явлением.
Если политикам и наблюдателям в Казахстане и в Кыргызстане вольно говорить об откате или отступлении демократии, хотя, скорее всего, следует говорить о возврате к естественному для данного этапа становления новой независимой казахской и кыргызской государственности состоянию дел, то говорить то же самое в отношении Таджикистане неправомерно. Гражданская война и сопутствующие ей явления — военная разруха, правовой нигилизм, повсеместное распространение “культуры АК” в сочетании с территориально-политической фрагментацией пространства страны, властью харизматических полевых командиров на местах и развитие демократические процессов – вещи, достаточно слабо сочетаемые. Именно поэтому любые подвижки в противоположную сторону от подобного состояния уже есть прогресс. Следовательно, можно утверждать, что в Таджикистане сегодня мы видим поступательное, хотя и не без зигзагов, движение вперед.
Сейчас в Таджикистане довольно эффективно работает уникальный механизм национального диалога, существующего в постоянной форме. К примеру, все наши партии, которые в период войны находились в состоянии вооруженного столкновения друг с другом, работают ныне вместе в аппарате президента, в правительстве, заседают в парламенте. У нас есть единственная в регионе официально зарегистрированная исламская партия – ПИВТ (Партия исламского возрождения Таджикистана), и эта партия вовсе не подвергается тому, что принято называть гонениями, хотя время от времени ей приходится сталкиваться с определенными проблемами. Тем не менее сегодня она функционирует открыто, имеет свою прессу. Она легитимна и востребована, в том числе и потому, что национальное возрождение Таджикистана проходит, в том числе, и через новое обращение общества к религиозным ценностям.
— Насколько способствует сохранению мира в стране личность президента Эмомали Рахмонова?
— Сохранению мира в стране и национальному диалогу способствует, в том числе, и “бэкграунд” нашего президента. На самом деле, очень многое зависит от того, откуда вышел лидер государства. Если становление его как лидера происходило, скажем, в структурах государственной администрации, то для его метода руководства более характерна достаточно жесткая модель отношений типа “начальник – подчиненный”. Но если руководитель страны вышел из производственных структур – колхоза или завода – он более склонен к поиску консенсуса, ибо именно так он в свое время мог обеспечить работу своих производственных структур.
К примеру, Эмомали Рахмонов вырос как руководитель страны из аграрного предприятия. Но ведь приказом хлопок не заставишь расти. Наоборот, надо уметь говорить с колхозниками, надо уметь говорить с бригадирами, надо уметь говорить с соседями, с вышестоящим начальством, чтобы получать воду, удобрения, а в советское время т.н. фондируемые материалы и т. д. Умение находить консенсус – являлось характерной особенностью руководителей аграрных хозяйств в советских тогда еще среднеазиатских республиках.
Кроме того, у руководителя должна быть политическая воля, иначе он не мог быть даже руководителем колхоза или совхоза – его просто “ушли” бы. Воля уже предполагается самой постановкой вещей, так как производство — довольно жесткое дело. Кроме воли, руководителю необходимо иметь харизму, гибкость и умение во всем находить золотую середину. Успех мирного процесса в Таджикистане был, во многом, обеспечен наличием этих качеств у президента Рахмонова, а также его прежним опытом работы, в том числе и в качестве руководителя крупного аграрного хозяйства.
— А как же мнение известного оппозиционного журналиста Дододжона Автуллоева, редактора газеты “Чороги руз”, который считает, что колхозное прошлое президента не самым лучшим образом сказалось на ситуации в Таджикистане?
— Жизнь и политическая борьба – это отсев, остается сильнейший, все остальное – от лукавого. Нравится, не нравится – надо исходить из реальности. Ведь до Э.Рахмонова в течение года у нас сменилось 5 руководителей. Причем не самых последних по своим интеллектуальным способностям. А Рахмонову выпала судьба за три недели пройти путь от руководителя аграрного хозяйства до председателя исполкома Кулябской области, а затем и главы государства — руководителя Верховного Совета Республики Таджикистан. Здесь важно даже не то, что он стал руководителем страны, а то, что он остался у руля власти, ведь многие другие этого не сумели сделать.
— Почему стало возможным для того или иного политического деятеля остаться во власти, более того, вытащить страну из войны, добиться подвижек?
— Два или три года тому назад, впервые оказавшись в Казахстане в качестве участника одной из конференций, я удивлялся тому, что люди не получают удовлетворение уже от того, что машины в городах останавливаются по знакам светофора. Ведь тогда у нас не было этого. Гражданская война и ее последствия – это, в том числе, и такое положение вещей, когда писаные законы не работают, когда каждый, кто стоит во главе вооруженного формирования, которое он сам же и создал, устанавливает свои собственные законы. Пройдитесь сейчас по улицам – у нас исчезли вооруженные люди в камуфляжах, даже на подступах к резиденциям больших людей мы уже не видим людей с автоматами, хотя пару лет назад было по-другому.
Законы, конечно, были. Но лишь на бумаге. На них имеющие силу не обращали внимания. “Я сильный и законы устанавливаю я” — такими принципами мы жили. Но постепенно стали происходить изменения в лучшую сторону. Это стало возможным и потому, что до сих пор руководителя Таджикистана не подводила политическая интуиция в таком деле, как выстраивание модели действий, которая наиболее полно отражала бы то, что на конкретном этапе развития страны в наибольшей степени желают ее граждане. В ноябре 1992 г., когда на 16 сессии Верховного Совета Республики Таджикистан 12 созыва он был избран ее председателем и главой государства, — это было желание мира. Объявленная им тогда цель достижения мира сделала его политический курс перспективным. После же подписания мирных договоренностей 27 июня 1997 г. самым страстным желанием таджикистанцев было восстановление силы закона в стране, обретение государственными структурами способности убрать с улиц, с жизненной сцены “человека с ружьем”. И эта задача оказалась выполненной.
— Более пяти лет прошло после окончания войны, но остались ли конфликтные настроения в обществе?
— Не бывает таких обществ, в которых отсутствуют конфликты и конфликтные настроения. Вообще, что такое мир? Это такое положение вещей, когда в обществе предотвращается формирование условий, при которых единственно возможным путем решения проблем и противоречий становится вооруженное противостояние. Следовательно, мир — это процесс, заключающийся в том, чтобы своевременно находить приемлемые политические решения по максимально большему числу постоянно возникающих проблем. Чем больше решений — тем более устойчив мир.
Когда может быть проблема решена? Прежде всего тогда, когда хотя бы идет разговор об этой проблеме. Когда в ходе диалога идентифицируется проблема и ее обсуждение способствует отысканию путей ее решения. Когда в обществе наличествует такое состояние перманентного диалога — тогда в обществе царит мир. Но если возникают проблемы, абсолютно не имеющие никакого отношения к прежнему уже разрешенному конфликту, если эти проблемы не обсуждаются и не решаются, — они становятся источниками новых, чреватых негативной динамикой развития конфликтов.
Мы, таджикистанцы, пережили войну и хорошо знаем, по крайней мере, это хорошо усвоило наше поколение, что диалог — это самый лучший способ решения проблем. Мне кажется, что в тех странах, где жителям не пришлось пережить весь путь от нежелания обсуждать проблемы до гражданской войны, пережить давящее чувство безысходности и абсолютной зыбкости, неустойчивости и эфемерности всего, что окружает человека, все же не осознают важности диалога. Для них конфликт и война являются некими умозрительными категориями из политического словаря, а не жестоким явлением, которое может обрушиться на них и безжалостно раздавить. В этом плане мне было больно видеть и слышать на одной из недавних конференций в Бишкеке, как, в общем-то, умные люди, представляющие обе стороны нынешнего политического кризиса в стране, остающейся пока вполне благополучной, ведут дело к опасному противостоянию. В свое время февральским событиям 1990 г. в Душанбе не дали адекватной политической оценки, попытались что-то на кого-то свалить, а не разобраться в коренных причинах, приведших к этим событиям. Последствия оказались самыми печальными – углубляющийся раскол в обществе привел в конце концов к гражданской войне. К сожалению, налицо много свидетельств того, что подобная динамика имеет место в Кыргызстане после аксыйских событий.
У нас еще в 1992 году на уже упоминавшейся 16 сессии Верховного совета в Ходженте собрались политики и полевые командиры обеих сторон и пришли к согласию хотя бы в одном – в том, что императивом для них всех является необходимость сохранения и существования независимого таджикского государства. Уже этого оказалось более чем достаточно, чтобы начать в апреле 1994 года серьезный диалог. Мне кажется, что в Казахстане, к примеру, лидеры ДВК хотят, чтобы страна была сильной, развитой и независимой. Это же хочет и президент Н.Назарбаев. Исходя из нашего таджикского опыта, я считаю, что уже этого одного факта вполне достаточно для разворачивания полноценного диалога.
Посмотрите, у нас в стране большинство из тех, кто ранее находился в оппозиции правительству Таджикистана, был командиром оппозиционных формирований и т.д., а после подписания мирных соглашений был инкорпорирован во власть, — они и сегодня находятся на высоких должностях и успешно справляются со своими обязанностями. Вошедший по квоте бывшей оппозиции в правительство министр промышленности Зайд Саидов зарекомендовал себя сильным управленцем. Не менее эффективно работает и бывший полевой командир, генерал-майор Махмадрузи Искандаров. Сменив военную форму на цивильный костюм, он, по отзывам специалистов, успешно руководит чрезвычайно важной для страны газоснабжающей отраслью. Бывший главнокомандующий военными формированиями таджикской оппозиции – генерал-майор Мирзо Зиеев, также слывет толковым руководителем МЧС.
Дайте людям возможность, адекватный их способностям фронт реальной работы — и самый жесткий оппозиционер-радикал превратится в умеренного прагматика и эффективно работающего руководителя. Дайте возможность людям решать задачи, адекватные их таланту, их пониманию и видению проблемы, — и они будут работать на благо страны. Мне кажется, что именно в способности президента Э.Рахмонова предоставлять своим бывшим оппонентам такую возможность и кроется секрет его успеха как политика.
— Но быть может, для центрально-азиатских президентов все-таки надежнее иметь пусть тупое, но преданное лицо, чем профессионала, который, если ты оступишься, займет твое место?
— Мне кажется, такая постановка вопроса неправомерна, ибо президенты в Центральной Азии сильные политики. Уже одно то, что они руководят своими странами на протяжении всего постсоветского периода истории своих стран говорит о том, что они являются в своем деле, т.е. политике, профессионалами самого высокого класса. И именно в этом им уступают все те, кто стремится составить им конкуренцию. Сильный политик окружает себя теми, кто на каждом данном отрезке времени в наибольшей степени способствует реализации избранного ими курса. Сегодня одним из основных, если не самым главным вектором курса всех глав центрально-азиатских государств является укрепление независимости страны, а задача эта настолько сложна, что решать ее с тупыми, как вы говорите, лицами, просто не представляется возможным.
Вместе с тем становится все более очевидным, что если и не все, то, по крайней мере, некоторые из стран Центральной Азии вступают в качественно новый период своего становления и развития как независимых государств. На предыдущем этапе происходило становление этих государств именно как постсоветских. Соответственно, и задачи, и методы, которыми они решались в тот период, носили ярко выраженный политический характер. К настоящему времени задача формирования этих государств как независимых в общем и целом решена. На новом этапе перед лидерами стран во весь рост встали иные задачи, такие, например, как обеспечение экономического развития страны, т.е. задачи, решать которые сугубо политическими методами не представляется возможным. И далеко не случайно, что сегодня мы можем наблюдать процесс вхождения в руководство центрально-азиатских стран все большего числа лиц, являющихся, по сути своей, не столько политиками, сколько технократами.
Реальности постсоветских государств таковы, что роль лидера является вседовлеющей. Но, как показывает пример Индонезии или Филиппин, если лидер не эволюционирует вместе со своей страной, то ни к чему хорошему это не приводит, в том числе и для него самого.
Вместе с тем было бы неправомерно полагать, что долгое правление обязательно оборачивается негативными результатами. Показательным в этом плане является долголетнее пребывание у власти американского президента Франклина Д. Рузвельта или же президента Сирии Хафеза Асада. Последний пришел к власти в стране в 1970 г. и руководил страной три десятка лет. Да, он правил страной долго, но он умел вместе с развитием своей страны меняться сам и менять свою политику. Когда стало очевидно, что экономика страны буксует, он приступил к проведению реформ, которые придали новый импульс развитию Сирии, при этом реформы ни в коей мере не спровоцировали ослабления утвердившейся именно при нем политической стабильности в стране.
Как правило, к лидеру, которому удалось вытащить страну из какой-нибудь катастрофы, отношение другое, чем к лидеру, на долю которого не выпало необходимости решать такую задачу. Ведь посмотрите — Кыргызстан и Таджикистан — два не самых богатых государства Центральной Азии с целым букетом социальных и экономических проблем. Но ведь отношение у политических элит к А.Акаеву в своей стране и к Э.Рахмонову в своей все же отличается. В Таджикистане сегодня и у элит, и у общества в целом лично к Э.Рахмонову претензий нет. И это вполне объективная реальность.
— Каковы перспективы усиления американских позиций в регионе, возможен ли конфликт интересов России и США?
— Вы уже сами убедились, насколько сильны здесь российские позиции. Россия является мощным, в какой-то мере даже системообразующим фактором для всей Центральной Азии, хотя бы потому, что под ее влиянием все еще формируется информационное, коммуникационное и ментальное пространство. Но в последние годы, и особенно после 11 сентября 2001 г., в регионе начали стремительно усиливаться позиции США, которые, как известно, никуда так просто не приходят и ниоткуда так просто не уходят. Интересы США здесь, в регионе, расходятся с интересами россиян, что бы последние по конъюнктурным соображениям не говорили. Из данного обстоятельства может вырасти еще одна проблема – проблема множественности центров влияния. Это серьезная проблема.
Вряд ли Россию устраивает ослабление ее позиций в Центральной Азии. Она может не согласиться с этим. И когда США и Россия будут бороться здесь за свои интересы, мы при этом будем, в лучшем случае, нейтральными зрителями, ибо в этой “схватке титанов” вряд ли от нас с вами будет что-либо зависеть.
Имеет значение и прогнозирование того, как повернутся события в России, как скоро она восстановит себя в качестве мощной экономической державы и сумеет вернуть себе утраченную уверенность. И хотя в России пока развиваются процессы брожения, можно быть уверенными, что по мере восстановления ее экономического потенциала и политического единства, а вместе с ними и военной мощи, по мере восстановления ею своих функциональных качеств великой мировой державы, будет возрастать и ее стремление вернуть утраченные в регионе позиции.
Гражданская война сделала нас прагматиками. Да, хорошо, что у нас есть реальный военно-политический союз с Россией. Но посмотрите на статистику: куда идет наш экспорт? Более чем 60-70 процентов на Запад. Откуда идут открытые денежные потоки, то есть поступления от экспорта и разные денежные кредиты? Опять же оттуда. Может ли это не сказываться на политике Таджикистана? Ответ очевиден. Вместе с тем такие же, и даже большие потоки денег от трудовых, в своем большинстве, нелегальных мигрантов приходят из России. Именно поэтому еще долгое время у нас будет сохраняться почти паритетное влияние Запада и России. Во многом именно данным обстоятельством объясняется отсутствие явного и выраженного в открытой форме столкновения интересов. Пока.
— Насколько реальны перспективы вложения инвестиций в экономику стран региона?
— Многие полагают, что некий недемократический имидж центрально-азиатских государств является одним главных, если не самым главным препятствием на пути привлечения внешних инвестиций. Но, это не совсем так. Инвесторы — очень реально мыслящие люди. А реальности нашего региона таковы, что ситуацию определяют не столько те или иные институты как таковые, сколько личности. И инвестору, возжелавшему по тем или иным причинам вложить свои средства в регионе, приходится иметь дело с настоящей, а не с виртуальной реальностью. Ему важно, чтобы в стране был благоприятный инвестиционный климат – чтобы была определенная стабильность, чтобы была обеспечена безопасность его самого и его инвестиций, чтобы была предсказуемость и т.д. И какая ему разница, кто находится у власти, если искомые условия в стране существуют.
Пока инвесторов будут удовлетворять те условия, которые существуют, например, в Казахстане или Узбекистане, им, в общем-то, безразличны те особенности в методах руководства президентов Н. Назарбаева и И. Каримова, на которые их оппоненты пытаются обратить внимание Запада и США. Если существующие условия удовлетворяют инвесторов и если они находят возможность эти условия улучшать, то они как вкладывали, так и будут и дальше вкладывать деньги в проекты в этих странах.
На мой взгляд, несколько по-иному складывается ситуация в Кыргызстане. Правда, в этой стране вопрос больше находится в идеологической и политической плоскости.
Многомиллионными вкладами Запада был создан имидж Кыргызстана как витрины демократии. В создание этого имиджа было уже инвестировано столько, что вряд ли у этого самого Запада обозначится желание прекратить эксперимент. Скорее всего, будут изыскиваться возможности для дальнейшей реализации однажды запущенного проекта.
В Таджикистане, к несчастью, или к счастью, уж как на это дело посмотреть, нет своих “прикаспийских” запасов нефти и газа. Вместе с тем у нас реализуются долгосрочные проекты по алюминию, хлопку, золоту, например. Реализация этих проектов складывается по-разному и не всегда гладко. Тем не менее, несмотря на постоянно возникающие те или иные проблемы, реализация этих проектов имеет большое экономическое и социальное, а, следовательно, и политическое значение, ибо создаются рабочие места, стимулируются местные рынки, а в совокупности снижается уровень социальной напряженности.
Не надо забывать и другое — иностранцы приходят в Центральную Азию не только за деньгами. Они приходят и для того, например, чтобы обкатать те или иные модели осваивания новых для себя территорий, схожих по своим условиям, – от географических до социальных, чтобы затем использовать накопленный в нашем регионе опыт. Например, англичане создавали совместные с таджикскими партнерами предприятия по разработке месторождений золота в самый разгар гражданской войны, а на СП “Дарваз” однажды вынужденно оказались “в гостях” у одной из противоборствовавших сторон. Вместе с тем работа в Таджикистане, как мне представляется, в какой-то мере способствует их подготовке к будущему экономическому присутствию в Афганистане.
— Кто или что будет способствовать интеграции стран нашего региона?
— Я не знаю, кто должен способствовать объединению, но для начала государства должны стать государствами, имеющими собственную границу, внутренний рынок и пр. Государства должны опираться на что-то свое. И лишь пройдя основную часть становления в качестве полноценных национальных государств, они будут реально заинтересованы в поисках точек соприкосновения. Пока развитие интеграционных процессов в странах Центральной Азии никак не является “мэйнстримом”.
Почему состоялся Общий рынок в Европе? Прежде всего потому, что европейские государства, основывавшие его, объединяли не только экономические интересы. Их объединяла также идеологическая и культурная общность. Какие страны составили ядро Общего рынка — преимущественно ослабевшие экономически и политически в ходе второй мировой войны католические страны Западной Европы. Для них были одинаково неприемлемы тот образ жизни и та политическая культура, которые несли с собой вышедшие из войны в качестве экономической, политической и военной супердержавы протестантская Америка с запада и коммунистический Советский Союз с востока. Эти вызовы угрожали самой сущности западноевропейской цивилизации, в основе которой лежал католицизм. Объединение в форме Общего рынка в целях экономического возрождения Западной Европы (ядро ее составляют именно католические страны) стало адекватным ее ответом американскому вызову. Вызову с Востока был противопоставлен более широкий военно-политический антикоммунистический и антисоветский союз НАТО.
Для развития интеграционных процессов в Центральной Азии есть объективные предпосылки, включая и такую, как присущая странам региона цивилизационная общность первого уровня (ислам) и второго уровня (условно, “советскость”). Однако сегодня сколь нибудь серьезное развитие этих процессов сдерживается прежде всего незавершенностью процессов становления этих стран в качестве полноценных независимых национальных государств, процессов, которые сопровождаются, в том числе, и формированием в общественном сознании восприятия соседних стран как источника разнообразных вызовов и угроз.
Всякое вмешательство извне, как правило, искажает естественный ход событий. Но так как вмешательства практически не избежать, то становление национальных государств и постепенное развитие интеграционных процессов будут протекать в далеко не естественной форме. И все же — все необходимые этапы развития мы должны пройти. Любые отклонения от этих этапов неизбежно возвращают нас назад: мы начали строить социализм, минуя капитализм, ну и что — куда мы сегодня вернулись? Мы в Таджикистане — в конец двадцатых — начало тридцатых годов, когда ход естественного развития таджикского общества был прерван процессом реализации привнесенной извне модели социально-экономического и общественного переустройства. С распадом СССР эта модель стала недееспособной со всеми вытекающими из этого последствиями. Теперь нам предстоит заново пройти однажды пройденный путь, но уже восстановив связь и в русле более естественной для таджикского общества эволюции.
Попытки реализовать настойчиво проталкиваемые сегодня идеи развития интеграционных процессов, не задерживаясь слишком долго на этапе становления национальных государств, типологически схожи с попытками прийти в социализм, минуя капитализм. Более того, для таджиков они могут иметь катастрофические последствия – не трансформировавшись в современную самодостаточную нацию, они могут просто — напросто исчезнуть как этнос в охватывающем их ином и гораздо более широком этническом социуме.
Конечно, попытки привнести извне те или иные идеи модели развития и общественного переустройства не прекратятся. Но даже самые лучшие из них будут востребованы, причем в существенно измененном виде, в странах Центральной Азии ровно в той мере, в какой будет готова почва к их восприятию.
Душанбе – Алматы.