В советское время между нами, казалось, разницы было мало. Все народы и республики Союза строили социализм, живя по одним и тем же законам и правилам. Потом единая социалистическая держава распалась. И бывшие союзные республики, обретя государственную независимость, заявили о взятии курса на утверждение демократии и рынка. Но одно дело — слова, другое — дела. Так что в действительности где-то и в самом деле получились демократия и рынок, а где-то – всего лишь жалкая пародия на них. Сейчас, к примеру, в Латвии вполне обыкновенна ситуация, когда какой-нибудь министр после очередного мероприятия бежит к трамвайной остановке, спеша попасть своевременно на заседание правительства. В советское время такая картина вряд ли была бы возможна постольку, поскольку член правительства даже в союзной республике по своей должностной инструкции не имел права передвигаться пешком по работе. Сейчас в независимой Латвии это, значит, не только можно, но и практикуется спокойно, без лишнего ажиотажа и дешевого популизма. А в Казахстане такое невозможно даже себе представить. У нас сейчас власть отдалилась от народа куда дальше, чем это было в советское время. А в Латвии она явно стала ближе к нему. И не только там, но и во всей Прибалтике. В основе такой разницы там и тут – разность сложившихся перемен в тамошней и здешней общественной жизни.
По Марксу, производственные отношения определяют общественные отношения, а общественные отношения, в свою очередь, — общественную формацию. Или – общественный строй. Нет нужды останавливаться на том, что же со всем этим получается в Прибалтике. Тамошние общества не только на словах, но и на деле взялись перестроить свои республики по типу западных стран. И преуспели во многом благодаря тому, что там у них общество к этому было готово. Так что в Прибалтике дела со словами практически не разошлись. Другое дело – у нас. Мы тоже, образно говоря, шли к Одессе (к демократии и рынку), а вышли к Херсону (к системе, где превалирует кумовство, коррупция и правовой нигилизм). Недавно в одной из передач «31 канала» известным деятелем культуры была дана такая оценка тому, что получилось в Казахстане под флагом курса на демократию и рынок. Он сказал буквально так: мы сейчас дошли до такого состояния, что если рухнет коррупция – рухнет и все общество. Отсюда как бы вытекает вывод о коррупции как о специфичной форме производственных отношений, которые и определяют общественные отношения. Кстати, о производстве. Оно в значительной мере у нас в руках у иностранного инвестора. Так что производственные отношения – это на деле отношения с действующими тут зарубежными компаниями. С нашей стороны их ведет правительство и прочие государственные структуры. И надо ли удивляться тому, что большинство правительственных договоров с зарубежными компаниями засекречено как коммерческая тайна. Совсем так, как между двумя коммерческими структурами. То есть правительство предпочитает вести себя как корпорация, выигравшая тендер на коммерческое управление нашей страной. А ведь в любой западной стране, с которой-де Казахстан берет пример, отношения любой компании с государством до предела прозрачны. Следовательно, Казахстан явно не идет по тому же пути, по какой пошли те же прибалтийские страны. Могло ли сложиться иначе? Вряд ли. Потому что были разными исторические предпосылки и то, что называется человеческим фактором. Вот это-то вульгарно игнорируется. К сожалению.
Западные авторы, специализирующиеся на анализе ситуации в бывших советских республиках, сейчас, в связи с надвигающейся очередной годовщиной распада СССР, стали в один голос говорить о том, что бывшие в начале 1990-х гг. незыблемыми представления, будто бы реформы в этих странах могут быть проведены быстро и относительно безболезненно, оказались обманчивыми. Иными словами — прекраснодушной иллюзией. Такое впечатление, что это и есть самый главный урок, который они вынесли из более чем десятилетнего опыта содействия со стороны США и Западной Европы проведению политических и экономических преобразований в новых независимых государствах (NIS) на одной шестой части суши. Но подобный ход мыслей производит довольно странное впечатление. Ибо западному человеку больше, чем еще кому-либо еще, должно быть понятно то, что механическое перенесение американско-западноевропейской общественно-политической и экономической модели на инобытийную почву не только не приводит к ожидаемым переменам, но и зачастую порождает уродливые явления. И не нам здесь, в Центральной Азии, учить его в этом плане чему-то новому.
Да, в принципе альтернативы демократии нет. Как говорится, в идеале она, быть может, отнюдь не самая лучшая модель общественного устройства, но на практике ничего лучшего человечество еще не изобрело. Однако столь же очевидно и то, что подлинной демократии без опоры на соответствующие созидательные экономические возможности общества нельзя построить. А под таким словосочетанием подразумевается, прежде всего, высокий уровень производственной культуры. Это тоже, разумеется, не наше открытие. Еще Бернард Шоу говорил так: “Демократия не может стать выше того человеческого материала, из которого составлены ее избиратели”. Так что нет ничего удивительного в том, что демократия представляется естественным явлением в странах или обществах, население или члены которых главным образом состоят из североевропейцев и протестантов. То есть из носителей так называемого “industrial mind”, что переводится как “индустриальное сознание” или “индустриальное мышление”. Да, такой вывод отдает воспеванием расовой и религиозной исключительности. Но насколько он справедлив? На этот вопрос можно ответить так. Когда наши люди, исходя из своих личных впечатлений, говорят “как в цивилизованных странах” или “как в цивилизованных обществах”, они, конечно же, в первую очередь имеют в виду то, что увидели в североевропейских странах или обществах, где превалирует протестантское население.
Что же касается реальности постсоветского пространства, и тут упомянутый вывод нашел свое подтверждение. Для всех стран СНГ образцом успешного осуществления политических и экономических реформ являются страны Прибалтики. Им принято завидовать. Но ведь и там ситуация вовсе не одинаковая во всех трех странах. Считается, что Литва значительно отстала от Латвии и Эстонии. Когда интересуешься у самих литовцев о причине такого расхождения в достижениях, они в ответ пожимают плечами и говорят: “Там — протестанты-лютеране, а здесь у нас — католики…”. Но есть достаточно ощутимая разница и между Латвией и Эстонией. Считается, что к настоящему моменту по своему развитию эстонцы идут впереди латышей. Впрочем, это подтверждается и конкретными цифрами. В 2000 году, когда эти две прибалтийские республики впервые стали уже совершенно конкретно рассматриваться как страны-кандидаты на вступление в ЕС, среднедушевой показатель ВВП у эстонцев составлял $3515, а у латышей – только $3017. А ведь в советское время Латвия являлась куда более развитой, чем Эстония, в промышленном отношении республикой. Передовые способности эстонцев на пути к интеграции в международную экономику наилучшим образом выявились именно за последние полтора десятилетия, когда они были предоставлены самим себе. То есть не только на всем постсоветском пространстве, но и в Прибалтике они оказались лучше всех готовы к принятым на Западе правилам игры. Сейчас западные наблюдатели отмечают то, как же быстро и успешно Эстония сумела провести рыночные реформы и привлечь значительные объемы прямых иностранных инвестиций. Причем они там шли не на освоение природных ресурсов, а в реальный сектор экономики. Западные бизнесмены вкладывали капитал с расчетом не на богатства природы, как это они делают в большинстве стран СНГ, а на производительные способности человека. То есть в данном случае – эстонца. И это были немалые деньги. В том же самом 2000 году, к примеру, объем прямых иностранных инвестиций достиг уровня 7% от ВВП, который тогда составил $5 млрд. То есть они равнялись $350 млн. Много это или мало? В тот же год Казахстан получил в виде иностранных инвестиций $1 млрд. Почти весь он, как дружно отмечают финансовые аналитики, пошел в наш нефтегазовый сектор. На душу казахстанского почти 15-миллионного населения это – $66,6. А из $350 млн. прямых иностранных инвестиций в Эстонии на душу 1,5-миллионного населения приходится $233,3. То есть в расчете на душу населения богатый природными ресурсами Казахстан в нефтегазовый и горнорудный секторы своей экономики инвестиций получил почти в 4 раза меньше, чем практически не обладающая никакими полезными ископаемыми Эстония — в реальный сектор своей экономики. То есть в труд и талант отдельно взятого эстонца зарубежный инвестор вкладывает куда больше денег, чем в среднестатистического казахстанца из-за природных богатств его страны. Это очень показательно.
У нас в Центральной Азии с самого начала наибольшую приверженность к построению процветающего демократического общества на основе рыночных отношений проявлял Кыргызстан. И тогда, по свидетельству самих американских авторов, правительство США вовсю расхваливало наших соседей за такой выбор и называло их страну “бастионом демократии” в регионе. Даже сейчас, когда официальный Бишкек уже осуждается за расправу над оппозицией, западные аналитики признают, что Аскар Акаев в первые годы своего президентства был искренен в своем выборе в пользу западного демократического пути. А итог этой попытки таков, что, как свидетельствуют местные источники информации, 88 процентов населения Кыргызстана живет в бедности. Если такая цифра соответствует правде, получается, что там ситуация хуже, чем в Таджикистане, разоренном гражданской войной. Ведь в этой стране, по оценкам зарубежных наблюдателей, доля бедных составляет 80 процентов.
Приведенные примеры говорят в пользу того, что успех в проведении политических и экономических реформ зависит, прежде всего, от наличия необходимого в качестве предварительного условия культурного и цивилизационного опыта, а вовсе не от желания или готовности руководителей. Все это, казалось бы, очевидные вещи. Тем не менее, у нас в Казахстане находится немало таких, кто жаждет для своей страны повторения пути наших соседей. Они уверены, что наш опыт сложится куда более удачно. Интересно, что им дает основание считать так? Ведь у нас с кыргызами схожий тип сознания. И глупо полагать, что при прочих равных условиях мы можем оказаться лучше их.
Казахская пословица гласит: “Болезнь со временем сходит на нет, а привычка остается”. То есть привычка является выражением сознания, природного естества человека. Значит, казахи, сколько бы они ни говорили о демократическом выборе, по жизни будут идти так, как им подсказывает их природа. В 19-м веке в Казахстане насаждала свои порядки царская администрация, а в 20-м — коммунистическая. Но вот в конце тысячелетия казахи вновь оказались предоставлены самим себе, и тут же ожили общественные нравы, которые, казалось бы, были безвозвратно утрачены. Следовательно, наше кочевое сознание еще долго будет оставаться с нами. С точки зрения европейцев, его можно, наверное, отнести к категории “indigenous mind”, то есть “аборигенное сознание”. В этом смысле казахи родственны с негритянскими народами в Африке, с индейскими — в Америке, с филиппинцами — в Азии. Всех нас объединяет то, что к приходу европейцев с их порядками мы оставались на стадии общинно-родового строя.
Значит ли все это, что от выбора в пользу демократии нам надо отказаться? Вовсе нет. Надо отказаться не от нее, а от доставшегося нам в наследство от советской эпохи максимализма. Тогда мы убеждали себя в том, что можем, минуя капитализм, попасть в социализм. Теперь же рвемся, в обход индустриализации и модернизации общества, прийти к демократии на базе развитых рыночных отношений. Наши кыргызские братья первыми испробовали этот путь, и теперь, образно говоря, сидят у разбитого корыта. Ибо не может быть демократии там, где общество на девять десятых состоит из бедных.
У Казахстана же в этом смысле сейчас шансы предпочтительнее. Освоение значительных запасов нефти и газа на западе страны будет связывать ее все тесней с мировым рынком и вырабатывать ресурсы для развития частного сектора и формирования среднего класса, дееспособного не только материально, но и функционально. А они в свою очередь послужат надежной базой для осуществления необратимых политических реформ и развития прогресса.