Выйти замуж за иностранца

***

“О любви не говори, о ней все сказано”, но именно о ней и хочется поговорить, когда касаешься темы эмиграции. Попытка не пытка – понять причину прощания с родным отечеством, разбитую на параметры чувств, алгоритм которых предугадать трудно. Причин много, а результат один – уезжает человек. И для некоторых полонез Огинского “Прощание с родиной” торжественно обернется жизнеутверждающим маршем Мендельсона.

Категория “брака без брака” за границу имеет свои известные преимущества, но и не лишена некоторых “горчинок”, о которых может поведать вышедшая замуж за иностранца. После падения “железного занавеса” нет отбоя женихам заграничным от наших невест. Наши женихи и заграничные невесты – тема отдельная, по иному активная. Хотят наши дамы по любви и без нее, окаянной, с детьми и без детей, уставшие в поисках “сильного мужского плеча”, изголодавшиеся в поисках “хлеба насущного” с желанием стать хозяйками очага заморского. Дом – полная чаша. Муж не пьет, не курит, имеет счет в банке и цветы дарит. Воля на мечты. Воля на выбор.

В этой погоне за счастьем чувства подчас лепятся быстро, искусственно и виртуально по брачным каталогам и интернету. У кого-то получилось, у кого — нет. У каждого свой вид на житье-бытье. “С милым рай и в шалаше” – устаревшее понятие не принято новым поколением, выбравшим кока-колу, а не лимонад “Буратино”.

И все-таки среди пепла банальных замужеств по расчету всегда найдется место алмазу чувств, среди тысячи историй экспортной любви — всегда есть история о бессмертном чувстве, которое “движет солнце и светила”.

Представительницы советского и постсоветского прекрасного пола обладают двойной силой — объективная сила выживаемости эмигранта помноженная на смелость женщины родом из социализма. Почти по Жванецкому – “самое главное достижение нашей системы – это наша женщина”. Мужем битая, бандитами стреляная (фраза из кинофильма и не принадлежит великому сатирику) наша женщина в действительности не боится любви и знает тайну, как быть любимой. Боится только одного — отсутствия любви. При этом умудряется полстраны родственников содержать, на кухне такой суп из “топора” сварить, что пальчики оближешь, и умиленно плакать над пустякамиподобно героине из индийского кино. Этой своей харизмой, неистребимой многочисленными экономическими кризисами, она трогает заграничное сердце “суженого-ряженого, ей судьбой предсказанного”.

Безусловно, в горящую избу не надо входить, останавливать коней на скаку — тоже. Необходимо только привыкнуть к другому ритму жизни, а в случае разрушения равновесия в двоемирии – есть вариант в суд подать и деньги по брачному контракту получить. “Бьет – значит любит” – стало неактуальным. “Русская жена” – это общее социально-этническое определение в иностранной интерпретации часто относится ко всем, кто приехал из бывшей Страны Советов. Страна успела поменяться и разбиться на много разных стран, а термин остался. “Русская жена” — это знак качества ментальности вне времени и режимов, с индексом жалости и терпения, “вскормленного молоком” всего исторического развития “от палеолита до главлита”.

Поговорим о странностях любви, которые влекут в своей необъяснимой лихорадке к далям заграничным. Персоналии любви в конкретных образах. Поговорим о странностях любви, которые формируют нашу жизнь и нашу потребность жить, переворачивают нашу жизнь и пускают ее в иные миры, пространства, к иным ритуалам. Любви мы обязаны своими полетами и падениями. Ради нее оказываемся во дворцах и подворотнях. Она заставляет говорить нас на всех языках человеческих, и если ее глас замолкает, то замолкаем и мы. Она соединяет и разделяет. Она – злобный волшебник и добрая фея. Вариантов множество. Любовь – огромная страна, и дорог в ней огромное количество. Выбор дороги – выбор судьбы. И спросить не у кого. Совет от чудесной говорящей головы, попавшей по дороге пушкинскому Руслану, отсутствует. Выбор судьбы – выйти замуж за иностранца. “Сшибка двух миров”. Нет, не электронный вид сватовства, а удар молнии. Например, ехала в автобусе по улице Гоголя, а очутилась в Буэнос-Айресе. Как магнитом поволокло, и нет сопротивления. Судьба по следу пошла, “как сумасшедший с бритвою в руке…”.

Пролог. Сидела Л. зимним вечером 1979 года в холле высотки Московского государственного университета. О чем думала – неизвестно. Может быть, как поскорее закончить диссертацию по исследованию калмыцкого фольклора. Но явилась к ней судьба. Нет, не в виде принца, а в образе аспиранта, немца из Восточной Германии. Следуя онегинской аксиоме, они сошлись — огонь и лед: калмыцкая черноволосая красавица и прусский рыжеволосый физик.

Это сейчас можно выйти замуж, за кого хочешь, лишь бы обоюдное согласие присутствовало, хоть за меланезийца с Тробрианских островов, если он, конечно, захочет. А в далекие социалистические 70-80-е годы выйти замуж за иностранца – дело хлопотное, могли придать политической “анафеме”. Хорошо, если в качестве жениха представитель социалистического лагеря попадется. А если капиталистического? То ходить тебе в предательницах интересов “партии и народа”. Грустный мотив пьесы “Варшавская мелодия” с грифом – невыездная.

Однако дело молодое. Дружба складывалась по переписке. В каждой школе был КИД – Клуб интернациональной дружбы. Приходили конверты с иностранными марками, которые служили хорошей обменной валютой на всякие безделушки. Открытки с видами Польши, Болгарии, Югославии будоражили пытливый ум подростка. Друзья по переписке вырастали и начинали невеститься и женихаться. А заветные столичные вузы, где учились представители стран с зарождающими социалистическими режимами, были прочной кузницей интернациональных браков.

Социалистическая заграница манила своим калачом. В ней было почти все, чего не было в задвинутых очередями магазинах СССР. Как мечталось о чешских ботинках марки ЦЕБО, о розовом болгарском масле, о венгерском трикотаже, о польской косметике “Pollena” и немецком нижнем белье! Это было вершиной совершенства, маркой дорогой и неведомой для простого советского гражданина жизни. Выйти замуж за иностранца в те годы означало выиграть счастливый лотерейный билет у судьбы.

Сюжет. Л. выиграла. Любовь поселила ее в Берлине, в восточной его половине. Немецкая свекровь никак не могла понять, почему сын калмычку, как заморскую принцессу привез. Л. и была принцессой, только не заморской, а степной. Она в совершенстве овладела немецким языком. Сочетание экзотичной восточной внешности с безукоризненным знанием немецкого языка завораживало местных носителей языка и очаровывало местный ученый мир. Она успешно защитила диссертацию на немецком языке по калмыцкому сказочному фольклору в университете Гумбольда. Но работы не было. На всю Восточную Германию было достаточно двух-трех специалистов по монгольским языкам и культуре. В принципе, на жизнь хватало, муж-физик зарабатывал хорошо. И родственникам, оставшимся в Союзе, получалось помогать.

Жизнь в социалистическом Берлине была по-своему сложна. За кажущейся свободой была стена, которая делила людей, страну, чувства, мысли. По праздникам по обе стороны Бранденбургских ворот собирались родственники, волею политиков разделенные стеной. Можно было общаться только глазами. И слезы говорили. В каждой стране – своя “стена плача”. Л. часто ходила к воротам. Стена не давала покоя ее свободной натуре.

Она родилась в Сибири, куда были сосланы ее родные во время насильственной депортации калмыков в 1943 году. Ее семья возвратилась в волжские степи только в начале 60-х годов. Калмыки – народ кочевой и малочисленный – знает цену каждому человеку. За исторически сложившейся ойратской воинственностью кроется буддийское спокойствие по отношению к жизненному лихолетью. Издревле у калмыков женщина была на особом счету. Во время вражеского набега мужчины быстро сажали на коня женщину и ребенка, давая им ускакать первыми. Одно условие было неизменным – тонкая женская талия. Так соблюдался вес тела, чтобы коню было легко нести седоков. Не просто красивый гибкий стан, а стан – спасение семьи. Она рассказывала, как бабушка обмывала ее молоком до трех лет, чтобы сберечь от сглаза ее красоту для продолжения рода калмыцкого. Но не получилось ни рода калмыцкого, ни рода прусского в Германии продолжить.

Эмоциональность души и чистота помыслов о свободе в 80-х годах выражалась разными способами: кто с государственными органами бодался (“бодался теленок с дубом”), поддерживая диссидентов; кто безбожно хипповал; кто книжки и радио запрещенное слушал; кто… Не понять сегодняшнему молодняку, как за прослушивание песен “Beatles” в Комитет государственной безопасности вызывали. Убеждения были и убыли. Сейчас с ними как-то попроще. В скромном обаяние буржуазии все томно вязнет.

Л. свое несогласие с несвободой выразила своим способом – в сказке. Потому что только в сказке добро побеждает, справедливость торжествует, зло посрамлено. В калмыцкой народной сказке она нашла все атрибуты свободомыслия, зашифрованные в сюжетах. Неслучайно, что в пушкинской “Капитанской дочке” Пугачев свое понимание свободы выражает Гриневу образами калмыцкой сказки о вороне и орле.

Так родился ее курс сказок, который она сначала рассказывала своим друзьям, а позже и всем желающим. И не просто рассказывала, а вводила практический немецкий ум в волшебство степной сказки. В ней не было зловредных карликов Гофмана и вездесущих подземных гномов братьев Гримм, принцесс и ведьм, лесного царя, забирающего душу младенца у ночного странника. В калмыцких сказках – все свободно. Заяц побеждает лису, красавица обязательно будет спасена, а воин в награду получит волшебного коня. Звери – друзья человека. Предательство – наяву. Человек со своей душой – на юру. Свобода, как степной ветер, обнимает каждого. За этим духом свободы и приходили люди на ее вечера. Выступала она бесплатно. Иногда случалось получить мизерные гонорары. Часто вечера превращались в диспуты о праве на свободу за стеной. Штайзи (органы безопасности в социалистической Германии) не дремали и периодически ее донимали. “В бедное, жалкое время внутреннего ограбления и слепоты, духи сказки переселяются поближе к людям, чтобы спасти их от гибели”, — так говорил немецкий сказочник Эрнст Теодор Амадей Гофман. И был прав. Сказка вне политики, она живет своей волшебной жизнью, ее мудрость бессмертна.

Но однажды ветер свободы снес стену. Л. зажила новыми надеждами найти работу как монголовед. Но не получилось. Работадатели из ученого мира новой Германии в последнюю очередь обращались за специалистами Восточной Германии. Слишком большая конкуренция. Опять безработная на социальном пособии. Муж-физик по-прежнему верным прусским рыцарем оберегал свою степную принцессу. И снова на помощь пришла сказка, которая стала кочевать по всей Германии, открывая душу маленького степного народа.

На ее вечера приезжали калмыки, потомки тех калмыков, которые остались после войны в Германии. Ей было трудно объяснить, что она из тех, кто понес незаслуженные лишения, за тех, кто служил фашистам. Народ не виноват. Ей всегда приходилось кому-то что-то доказывать. В Москве — что она дочь репрессированных родителей, инородка в шовинистическом восприятии, прекрасно владеет русским языком и талантливый ученый. В Германии — все та же инородка с красивыми сайгачьими глазами доказывала, что ее немецкий язык превосходен и она способна заниматься востоковедением.

“Друг степей калмык” оставалась одинокой в европейском Берлине. Ее свободную натуру нельзя было засунуть в три верных немецких житейских принципа, предназначенных для женщины: кухня, дети, церковь. Ее нельзя было упрятать в рациональность немецких буден и в мимолетную сказочность Рождества. Она не могла привыкнуть к запланированному термину (время приема). Какой термин кочевнику?! Уже чужая среди своих, и не “своя” среди чужих. Европейский комфорт разбаловал, а душе не хватало ярких красок общения. Часто накатывала тоска. Как сказал другой сказочник Януш Корчак – “тоска по жизни, которой нет, но которая когда-то наступит”. Средство было одно — рейнское вино, расцвеченное звуками народных калмыцких песен, и желтые тюльпаны голландского посева, как вестники разлуки, наполнявшие комнату памятью о родных степях. Но волшебные силы сказки не спали. Поступило предложение опубликовать калмыцкие сказки от одного из престижных немецких издательств. Калмыцкие сказки заговорили на немецком языке перевода. Книга была издана в 1993 году. Пусть потомки Гофмана ее читают и вдыхают степной ветер из страны, где весной цветут тюльпаны.

И началась сказка странствий Л. Она участвовала в международных конференциях, появились публикации в ученых изданиях. Этим ветром сказочных странствий ее донесло и до Алматы, на конференцию, посвященную фольклору кочевых народов. Все так стало удачно складываться, как в сказке. Но ведь судьба, “как сумасшедший с бритвою в руке…” Ехала за любовью, а столкнулась с судьбой.

Она тяжело и безнадежно заболела. В борьбу за жизнь вступили опять сказки. Она начала работать над переводом чеченских народных сказок. Ведь в холодных вагонах, в которых по приказу “отца народов” ехали калмыки, находились чеченцы, крымские татары… У нее зародилась идея перевести на немецкий язык сказки всех депортированных в годы сталинизма народов СССР. Вышла бы одна грандиозная сказка про силу людскую любить землю родную и побеждать зло. Проект увлек ее. И когда опять после очередной операции оставалось совсем мало сил жить, вдруг (ох, это сказочное “вдруг”) раздался телефонный звонок от ее читательницы калмыцких сказок.

Кто сказал, что взрослым не нужны сказки?! Еще как нужны. Даже больше, чем детям, для которых сказка – состояние жизни. А для взрослого – непозволительная роскошь бытия. Аугения, так звали эту женщину, искала Л. уже полгода. Ее дед, еще ребенком был вывезен из России, откуда-то из южных районов. На этой информации семейные предания умолкали. Тайна происхождения семьи мучила Аугению, а раскосые монголоидные глаза на ее лице явно указывали на азиатские корни. В руки случайно попалась книга калмыцких сказок, которые вернули ей утраченный мотив сказок детства, рассказанных матерью. Наверное, прав еще один сказочник, Антуан де Сент-Экзюпери, что “мир воспоминаний детства… всегда будет казаться безнадежно более истинным, чем любой другой”. Так Аугения, немка по национальности, открыла в себе капли калмыцкой крови по содержанию. С этого звонка началась дружба Л. с женщиной, обретшей в душе степной ветер. Аугения помогла организовать цикл вечеров калмыцкий сказок, ставший, увы, последним.

Судьба отмерила время жить, сколько положено. Отрезаны волосы, которые в буквальном смысле слова были до пят. В буддийской шапочке, сшитой из черного шелка, Л. напоминала необыкновенно красивого монаха, читающего мантры о вечности. Время сказок подходило к завершению. Печальный конец получился по Андерсену: стойкий оловянный солдатик “ушел” в огонь берлинского крематория. Муж-физик, все годы проживший рядом с лириком, не хотел писать на могильном камне ее имени, хотел обозначить его выгравированным тюльпаном. Но потом передумал. Люди же продолжают читать сказки, а значит, имя сказочника должно жить – Елена Джамбинова-Вилле – Jelena Dshambinowa-Wille.

Эпилог. Она ушла, разорванная тоской, в метании между любовью к человеку и любовью к родной стороне. Умчали ее кони в семейный хотон, где она пьет чай джамба с молоком, маслом, солью и пряностями. Бабушка рассказывает новые сказки, и джангарчи исполняют эпос о бессмертном Джангаре. Она взошла тюльпанами в степи, где сладко пахнет родиною…