Индия нам нужна, или 48 часов в Дели

(Из комментариев к статье Рашида Сатарова
“Зачем Казахстану Индия и Китай”)

Никогда не думала о том, насколько Индия нам близка – даже чисто географически. Лету – три с половиной часа, временная разница с Дели – полчаса. Собственно, это самая близкая нам мировая столица, в которой слова “нан” (в смысле хлеб), “бюльбюль” и “пилав” означают тоже самое, что и у нас. Третий по значению язык урду (а всего государственных языков в Индии 26, однако) безусловно означает “язык орды”, но официально это как бы не признается.

Но патриотически-лингвистические изыскания пересилил все же европоцентризм — мощная вещь, концентрация которого в мозгах постсоветского человека велика и закреплена намертво. Чего стоит, например, моя первая мысль о людях, с наступлением вечера драпирующихся в накидки: мужик, повязавший на голову шарфик, пара торговцев, укрывающаяся одним пледом, женщины, замотанные в куски тканей: чисто древние греки! А потом сама себя и одернула – а при чем тут греки? Индусы-то подревнее греков будут… Конечно, помоложе Древнего Египта или Шумера, но 5 000 лет существования цивилизации – это что-то.

Война Миров. Выборы Путина и выбор президента

20.03.2024 08:3017830

Правда запущенность и замусоренность на улицах Дели тоже, кажется, имеет пятитысячную историю…

Тем не менее, самое сильное впечатление связано с техническим прогрессом: дикий трафик и разномастность транспортных средств. Набитые автобусы, перепоясанные какими-то решетками, смахивают на мобильные тюрьмы. Сигхи в тюрбанах и развевающихся драпировках на мотоциклах, дребезжащие желто-зеленые моторикши, праворульные (правь, Британия!) “японцы”, несутся на дикой скорости, не обращая внимания ни на редкие светофоры, ни, тем более, на пешеходов. Каждое пересечение улицы в Дели совершается в предынфарктном состоянии.

Впрочем, кроме транспорта, много и людей. Да так много, что работы на всех явно не хватает, поэтому ее честно делят на всех поровну: в гостинице один служащий несет твой чемодан, другой подает ключи, третий открывает дверь. Четвертый, неизвестно почему, всю ночь сидит у костра напротив гостиницы. Служащий же отеля, ресепшионист, в это время, напротив, сладко спит на диване в лобби.

До приезда моих коллег из Лахора и Бомбея, на встречу с которыми я приехала, у меня оставалось часов шесть. Поэтому я, натурально, пошла в музей.

Дорога в Национальный музей идет вдоль огромного здания, огороженного забором с колючей проволокой. Они (здание, забор и проволока) длились бесконечно и так же бесконечно было количество солдат, расположившихся на чем-то типа сторожевых башен с автоматами, нацеленными на улицу. Отчаявшись найти музей самостоятельно, я рискнула получить справку у военного. Он довольно любезно указал правильный путь. На вопрос, чего он собственно, делает на заборе, ответил, выразительно вращая глазами “Терроризм!”. Наконец натолкнулась на табличку у ворот: дворец вице-президента Индии.

Во дворе музея стоят каменные Махабхарата и Рамаяна, вместе взятые: колонны, Вишну, Ганеша, небольшие ступы, Шива, Парвати, каждый из которых был бы особо важным объектом охраны и восторгов в любом музее мира.

Внутри – длинные ряды тех же персонажей – в бронзе, камне, в миниатюре. Изысканно и кокетливо помавающий ручкой танцующий Будда 12 века пленяет сердце так, что зачарованно стоишь около него бесконечное количество времени. Прекрасная экспозиция “Индия и морское дело”, коллекции тканей, музыкальных инструментов, прикладного искусства монголоидных племен Северной Индии. Не менее впечатляет неожиданный раздел “Искусство Средней Азии”, по богатству коллекции переплюнувший лучшее известное мне собрание средазискусства – Московский музей народов Востока.

Периодически встречающиеся таблички “Не курить” вводят в ступор. Даже при ежедневном пайке в полторы пачки в голову бы не пришло закурить среди шедевров.

Через площадь на которой стоят мегалитические “India Gate” (собственно, Памятник независимости), отбиваясь от назойливых моторикш и вновь в состоянии “трафик”-инфаркта, пробираюсь в Национальную галерею — не менее величественное здание, увенчанное традиционным восточным куполом, постройки, судя по неоампирному стилю, 50-х годов. Как и положено каждой культурной столице, в Дели, кроме традиционного и старого искусства, показывают и любят современное. Начало экспозиции — миниатюра конца 19 века, первую половину 20 века репрезентирует не очень богатая история индийской живописи и акварели – Рабиндранат Тагор, его брат Гаганендранат Тагор, Джамини Рой, и полукровка (полувенгерка-полуиндуска) Амрита Шер-Гил, дочь экстравагантного пионера индийской фотографии и важного сановника Умрао Сингх Шер-Гил. Она самая романтическая фигура современной индийской культуры, по накалу страстей и графику жизненных и любовных перипетий близкая к образу мексиканской художницы Фриды Калло, жены Диего Риверы, любовницы Троцкого, известной нам по фильму “Фрида” в исполнении Сельмы Хаек. И, наконец, искусство конца 20 начала 21 века: тут много имен и историй – запомнилась видеоработа Налини Малани, построенная на основе “оживления и осовременивания” живописной картины художника Раджа Рави Вармы 1889 года, изображающей индийских женщин трех религий. Вообще, большинство работ современных художников рассуждают о религиозных конфликтах прошлого и настоящего: инсталляция Вивана Сандарама (кстати, племянника Амриты Шер-Гил), протестующая против антиисламского акта — разрушения мечети во время индо-пакистанской войны, представляет собой серию документальных фотографий убитых защитников мечети и проложенного прямо по залу бетонного арыка, наполненного красной краской. Инсталляция Шармилы Самант – рассуждения о роли женщины посредством изящного соединения пластиковых манекенных ног и седел. Вновь наткнувшись на табличку “Не курить”, завороженная толщиной индийской культуры, я сделала вывод, что, по-видимому, музей – это единственное место в Индии, где раньше курили. Потому что на улицах я не встретила ни одного курильщика. Итак, выйдя во двор и закурив, я вспомнила, что шесть часов прошли и мне надо спешить на встречу с Шармилой Самант и Виваном Сандарамом, которая назначена у статуи Шивмурти.

Продолжая мыслить европейскими культурными стереотипами, я представляла статую чем-то подобным Давиду во Флоренции (две натуры, постамент в человеческий рост). Однако я жестоко ошиблась.

Если представить себе стелу алматинского Монумента независимости, принявшую очертания женской фигуры (очень привлекательной, между прочим) и щедро позолоченной – можно получить примерное представление о статуе богини Шивмурти на неухоженной и многолюдной окраине Дели.

Дабы быть замеченной художниками, знакомство с которыми было виртуальным, я поскакала по ступенькам постамента к подножию скульптуры. Через секунду выяснилось, что усилия с моей стороны, быть замеченной, абсолютно излишни, потому что я, по индийским понятиям, европейка – и белая, и одета нетипично, да и вообще слишком тепло (середина декабря, +20С, но зябко). Кроме этих признаков неадекватности, я совершила страшную ошибку, поднявшись по ступенькам обутая!!! Группа молодых индусов, очень доброжелательно объяснив мне мой прокол и выслушав извинения, наглядно продемонстрировали основной ритуал культа: разулись и поднялись вверх. Я же, памятуя о еще утренних -10С в Алматы, благочестивому примеру не последовала…

А, наоборот, встретившись с коллегами, поехала с ними на загородную виллу 20-летнего коллекционера современного искусства Анупама. По размерам и пафосу вилла не уступала мегалитической богине. Современный и стильный дизайн, стекло, натуральное дерево и искусство. В спальне, роскошной ванной, кабинете – картины, фото, инсталляции. За окном стоят фонтаны, выполненные из стекла в виде тающих кусков льда. Один из объектов искусства, установленный в гостиной, меня изумил полностью: это было выложенное из натуральных коровьих лепешек подобие юрты, на которую проецировалось видео. Нахлынувшие иронические интерпретации понятия “священная корова” были перебиты весьма ядовитым содержанием видео: мужик, моющийся под душем, вырубал воду и немедленно покрывался дерьмом (эффект от видео усугублялся фактурой “стены”). Мужик включал воду, снова мылся, выключал душ и вновь оказывался отнюдь не в белом. Да уж, старания человека очиститься совершаются в течение всей его жизни, но все попытки тщетны — такова его природа. Чувство юмора и трагический взгляд на жизнь — как автора, так и коллекционера — произвели неизгладимое впечатление…

Проведя следующий день в дискуссиях по поводу совместного проекта с Шармилой Самант, художницей из Бомбея, и Салимой Хашми, теоретиком искусства из Лахора, вечером мы с Шармилой поехали на ярмарку ремесленников. Традиционные промыслы в Индии развиты необыкновенно и имеют тысячелетие истории. Правительство очень поддерживает народные промыслы, а художники ими очень дорожат и гордятся. Ярмарка расположена в мощеных плиткой двориках с крытыми торговыми рядами, предоставляемыми каждому ремесленнику на две недели бесплатно. Их торговля освобождена от налогов (в Узбекистане в течение пяти лет действовала подобная схема, сейчас отмененная). Высочайшее качество и тонкий вкус современного ремесленного производства сразил меня наповал. Я поняла, что блескучая мишура нашего представления об Индии — это плохая подделка масс-культурных производств типа Болливуда и магазинов “Ганга”. Здесь все было настоящее — шелковые ткани, вышивка, керамика, металл, ювелирка, папье-маше, художественная роспись из различных регионов, со своим узнаваемым стилем, изысканными пропорциями и ритмом.

Честно говоря, стало стыдно за сувениры, которые я привезла из Алматы (я выбрала самые, на мой взгляд, пристойные — расписные деревянные фигурки, как я их рекомендовала Шармиле и Салиме – “невеликих моголов”). Конечно, не удержалась и купила роскошный лиловый шелковый шарф с традиционными восточным узором “огурцы”.

Не переставая глазеть на чудеса Индии, мы с Шармилой непрестанно болтали, и, я, наконец, спросила у нее о встретившейся мне странной женщине в сари, просящей милостыню у храма, около которого в тот момент шел настоящий слон. Вглядевшись (не в слона), я поняла, что это не женщина, а мальчик, причем очень красивый. Как мне объяснила художница, это храмовый евнух, наследник традиции храмовой проституции. Они могут жениться между собой и даже покупать себе детей в других семьях, причем семьи счастливы, потому что это очень дорогая покупка. Купленный ребенок тоже становится храмовым евнухом. “Я понимаю, что это выглядит варварски, — сказала Шармила, — но это очень-очень древняя традиция, и если она не отмерла, то, значит, в ней есть нужда. С другой стороны, это выглядит сейчас очень современно, поэтому я не понимаю европейского постмодернизма”. Шармила выросла в традиционной индуистской семье и очень ответственно и трепетно к этому относится. “Неужели ты действительно веришь в то, что слоник (имея в виду Ганешу — покровителя мудрости) – это Бог?”, – спросила я. “Да нет, конечно, но такова традиция, и я, как и все, украшаю статуэтки Ганеши цветочными гирляндами, а также надеваю сари по большим праздникам”, — отвечала Шармила, вынимая из джинсов сигарету и закуривая. “А существуют ли у вас еще касты?”. “Кастовая система уничтожена. Правда, мы можем узнать принадлежность по имени, поэтому очень многие люди в Индии меняют свои фамилии”. “А насколько для тебя важно быть индуской?”. Ответ был однозначным – сначала человек, потом художница. Индия взяла бронзу. И… мы поехали на тусовку, устроенную в честь пакистанки Салимы Хашми и меня.

Моя коллега Салима Хашми – дочь выдающегося поэта Фаиза Ахмеда Фаиза, писавшего на языке урду. Она также одна из организаторов и участниц протеста женщин против введения шариата как основы государственного права в Пакистане, инициированной Зияя уль-Хаком. Демонстрация 1983 года против закона, который лишал их социального статуса, гражданских прав, права на образование, собственность, прав на развод и детей, запрета на музыку, танец, визуальные искусства, возглавлялась женщинами — художницами, журналистками, юристами, писательницами, провозгласившими “борьбу за культурное развитие нашего народа”.

Вечеринку организовали индийские шестидесятники, очень похожие на наших: бывшие хиппи и протестанты, что отражается на внешности – мужчины с бородами (не исламскими, а “художественными”), с длинными волосами, завязанными в пучок. Впрочем, они достаточно богатые, судя по их женщинам: элегантным, ухоженным, одетым с утонченным вкусом. Все курили, – возможно, потому что это был не музей, а апартаменты из шести комнат. Все пили и разговаривали. Причем четверо – хозяева и пара гостей – по-русски, чисто и без какого-либо акцента. Хозяйку звали Калпана Сани, она автор книги “Распятый Восток. Русский ориентализм и колонизация Средней Азии и Кавказа”. Несмотря на тему своего исследования и комплиментарность по поводу былого славного прошлого Средней Азии (“оттуда к нам пришел суфизм!”), резко отозвалась о современности: “Ничего у вас не получится. Погрязли в деньгах, пресмыкательстве и феодализме”. Все “русскоязычные” индийцы закончили МГУ и очень хорошо отзывались о своих студенческих годах в Москве, но плохо – об убийстве Литвиненко, однозначно связывая его с КГБ. Одна из гостий-художниц показала каталог своей выставки в Нью-Йорке, в галерее Bose Pacia, в той самой, в которой 12 января этого года открылась выставка наших художников — Ербосына Мельдибекова, Саида Атабекова, Сакена Нарынова…..

…Наконец, Шармила сказала: “Валерия, поехали. Я ненавижу нашу дурацкую традицию, когда я, поскольку младше, должна только поддакивать этим старым хиппи…..”. Вот и верь после этого людям, которые украшают цветами слоников… Мой европоцентризм вернулся на место.

Вернувшись в гостиницу, включили телевизор: “Шармила, за что арестовали члена вашего парламента?”. “Не обращай внимания. У нас каждый день арестовывают членов парламента за коррупцию…”. Мы трепались до самого моего отъезда в три часа ночи из запущенного аэропорта Дели.

Да, в Индии мало цивилизованности. Зато там много демократии и культуры. Культуры, во многом заимствованной из когда-то процветающей Средней Азии, культуры, которую мы потеряли и о которой в Индии благодарная и вечная память. Да, в Индии грязно. Но можем ли мы утешаться тем, что у нас немного чище? Тем более что самый чистый город в регионе – это Ашгабад…