…Дюк поймал себя на мысли, что именно об этом не хотелось думать в последнее время: не то чтобы думать про это было каким-то табу, просто есть вещи даже существование которых уже само по себе неприятно. “Наци”, “коричневые” были как раз этим самым…
- …своим дерьмом, которое не воняет, — Пыря уже не стеснялся читать чужие мысли – тема предполагала максимальную открытость в выражении собственной позиции. Два старых циника сплюнули почти одновременно.
- Дристуны, обыкновенные обиженные дристуны, — Гай сокрушенно покачал головой, — если по-хорошему – то их бы пожалеть надо… Но… слишком уж воняют – на ружейный выстрел подойти невозможно…
- Да они “коричневые” только потому, что другим хотят всю малину обосрать,- Ук сделался серьезен и даже суров. “Наци” не вызывали ни симпатий, ни антипатий…Они вообще не вызывали никаких чувств, кроме одного – чувства брезгливой жалости.
Но они были, и уже казалось, что они так же естественны, как и ежедневные испражнения. Но ведь были, есть и будут… И это удручало Дюка…
…Когда кто-то начинает воспринимать собственную исключительность не как простую вариативность естественного отбора, а для него она, эта проба Матушки-Природы, становится “печатью избранности” – именно тогда происходит перерождение обычной особи в нечто такое… на какое … ЕМУ…оттуда … с небес…и смотреть-то на сие противно…
Дюка передернуло от брезгливости, но он сделал над собой усилие и продолжал все-таки об э т о м думать.
…Здесь, в “Гусакских далях” — своих родных местах — гусакам бы и зажить на славу, вольно и счастливо – ну кто мешает именно так и поступить… Так ведь нет! Не смогли, и не могут… Без того, чтоб не искать виновных… своей собственной неготовности жить именно так – свободно… А ведь сколько было шуму, там – на Скотном дворе…Только дайте нам свободу… да мы… да мы такой птичий рай построим на этой земле… Нашей земле!.. Вы только дайте! Эту самую… Свободу! Независимость! Суверенитет!
…Дали. Дюк тяжело вздохнул… Именно “дали”… Преподнесли на блюдечке… Нате! Лопайте, сколько влезет… Влезло слишком много. И многих просто начало тошнить. Но и при всем этом – блевать этой самой свободой, открыто и самодовольно, стали только единицы. Только те, кто понял свободу как вседозволенность… свободу как возможность испражняться в общественных местах. “А чего нам стесняться… в родном-то отечестве… валяй!” И под крики о независимости, независимо от приличий, реализовывалась давняя мечта всех маргиналов – срать, где попало! И это еще не самое страшное… Ладно, если нельзя, но очень хочется, то – можно… Но ведь делалось все это (под себя в том числе) в пику всем остальным “негусакам”. Посмотрите, мол, чего мы можем, в наших “Гусакских далях”, наших, а не ваших… Курам, индюкам, цесаркам, уткам, тоже входящим в птичий народ, это не могло понравиться. Да кому вообще такое может понравиться… Ответом стало неприятие независимости, если это независимость от здравого смысла. И здесь не обошлось без перегибания палки. За воинствующих маргиналов, за духовных люмпенов стали выдавать весь гусакский народ, отбрасывая его в эпоху дикости… “Там ваше место и вы должны его знать”, — примерно так говорили “коричневые” по другую сторону баррикады из националистического дерьма. И все это на фоне лозунгов типа: “Гусь свинье не товарищ!” и “Курица – не птица!” И самое странное – всё это всем давно надоело, но никто не мог остановиться. Оставалось только сокрушаться, что Дюк и делал.
Что делали в это время “наци”, чтобы оставаться в политическом спектре – об этом думать не хотелось. Тем более что у их электората было на исходе содержимое их кишечников, а это значит – думал он (электорат) больше о том, как бы пополнить это содержимое…И думал об этом все чаще и тягостнее, так как день ото дня добывание хлеба насущного становилось все проблематичнее… А на пустой желудок менее всего думаешь о собственной исключительности…
…Как и том, что ты ни много ни мало, а сын Планеты Земля…
-… “Земля, поклонись человеку”…тем, что…дай ему по морде!…После того, что он с тобою сотворил…, — Гай захихикал и закашлялся, — прежде чем сдохнуть… подамся-ка я в поэты… выгодное дельце – несешь ахинею, а все делают вид, что понимают…как же – поэзия…
- Нынче стал я рифмоплетом – стихи пишу, что бананы сею, — процитировал кого-то Ук задумчиво и зевнул, — отсеялся, даже отсюда видать…
Пыря кивнул – это было видно даже незрячему при ярком солнце…
…Дюк понял, что разговор перешел к партии “Птичий Базар Гусакстана”…
…Возглавлял ее Поэт, которого звали Олж…Вернее, это он сначала был поэтом…ну, в смысле…начинал как стихотворец… Это потом он стал Поэтом, в смысле социального статуса и воплощения национальной идеи, а потом уже ему более приличествовало определение “олжа”… По-гусакски это означало “прибыль”, “навар”… И действительно, за что бы Олж не брался – все в конце концов становилось “олжа”… Он со всего умудрялся поиметь свой “профит”, не прилагая видимых усилий. Все это он объяснял просто – “я в рубашке родился”…
…Основанное им антиядерное движение в результате всем своим ядром оказалось замешанным в махинациях с недвижимостью. Олж, как и подобает поэту и властителю дум, дал поэтическую отповедь судебным органам:
— Я родился в рубашке, —
сказала мне мать.
Без единого пятнышка,
… вашу мать!
Так он пресекал даже саму возможность пятен на репутации народного трибуна. Власти не хотели с ним связываться. И у этого была своя предыстория…
…Он дебютировал очень мощно и первой же поэмой ворвался (иного слова не подобрать) на тогдашний поэтический Олимп. Но судьба, во многом поэтическая судьба, распорядилась иначе… Олж был ушиблен Словом, и ему, Слову, посвятил всего себя без остатка… Вернее – поиску Слова…
В результате этих поисков Олж обосновал собственную теорию о том, что все языки окрест произошли из гусакского наречия, а это значило, что все народы происходили от гусаков. Или от того, что раньше под ними были. Это, конечно же отозвалось вспышкой национального самосознания в среде гусаков и подвигло многих из наиболее продвинутых в области стихийной сравнительной лингвистики, к самостоятельным изысканиям. В результате этих малонаучных поисков, они еще более утвердились в осознании собственной исторической значимости как первоосновы всего подлунного мира.
…Венесуэла, со столицей Каракас… в этих названиях весомо, грубо, зримо проглядывали такие родные гусакские черты: Венесуэла – от искаженного гусакского “бейнесы ели” (сиречь “видный народ”), Каракас – уже без искажений, впрямую означал по-гусакски “черные брови”. А какими они могли быть у нашего-то народа!
…Слово “салфетка”…это тоже – от нас: “сал бетке” – сиречь “клади на лицо”…
Автомобиль марки “Бьюик” уж точно происходил от гусакской “биё” – “кобылы”…
И так до бесконечности – слова, слова, слова… Словом – полный кошмар…По-гусакски – “маскара”… Что тоже можно перевести (по Олжу) как “пьяный негр”.
Не то, что бы Олж сам поощрял такие лингвистические изыски, но он бросил первый камень…И по воде пошли круги… Такой вот волной его и вынесло в политический круговорот. Благодаря своей популярности он жег глаголом… в смысле – давал жару… До определенной границы. Потом ему кое-что припоминали, и он “уходил с головой в научную работу”, так как стихов уже не писал. Поэзия – это особое состояние души, а где вы видели душевную политику?
…Где угодно, только не в “Птичьем Базаре Гусакстана”, который Олж возглавлял..
Там было все – и своя особая задушевность, и народность…ну, в смысле…народу хватало? Посидеть, пообщаться по интересам, даже пошуметь, подекламировать…
Не хватало только одного — собственной политики… Мелочь, казалось бы, а душу трёт… И Олж захотел чего-нибудь еще…такого…чтобы и “олжа” была… И он стал духариться, обличать, срывать маски…
ОН и Олж знали друг друга давно. Папе такая дружба была в тягость последнее время… ОН вызвал Олжа и спросил в лоб: “Чего ты хочешь?”.
Олж разразился поэтичной тирадой о том, как бы ему хотелось “стать Петраркой, вне времени и цезарей”… ОН устало поморщился и кивнул помощникам:
- Ладно, поставьте его “петраркой”…только поаккуратней – Поэт…как никак…
…И Олж отправился в Вечный город, к тамошним гусям, опыт перенимать – как этот город спасти…
Дюк попытался, хотя бы для себя, закрыть тему партий Заднего двора, но что-то мешало…