Вряд ли можно поверить, что кто-то из столпов цивилизации терпеть не мог книгу – как известно, самый лучший подарок и самый чистый источник знаний. Нет, я не о Георге II, ганноверском курфюрсте на английском престоле, этом непримиримом борце с “фонтанами разума”, заядлом ненавистнике книги, преследующем “почитателей” в закоулках дворца! Особенно доставалось бедной жене Каролине, даме во всех отношениях образованной. Ей приходилось проявлять дюжую изобретательность при конспирации, дабы остаться незамеченной и небитой за очередным французским романом; однако, как бы она ни таилась по монаршьим закуткам, муж выколупывал ее отовсюду. Поразительно и то, что Генрих был не единственным венценосцем – поборником пустых мозгов! Не итальянский ли король Виктор Эммануил питал стойкое отвращение к библиотекам, не прусский ли король Фридрих Вильгельм утверждал, что “настоящий немец” не нуждается в образовании?!. Этому “фельдфебелю на троне”, угрожающему закрытием Берлинской академии наук, нравилось называть ученых дураками. Кроме них, он ненавидел писателей, художников, поэтов. Лейбница относил к никчемным, “зряшным” людям – неспособным “стоять на часах”! Но бог с ними: с Фридрихом, Виктором, Генрихом! И в самом деле, у них была куда более важная миссия, чем листать фолианты! Иное дело неприязнь к ним Томаса Гоббса! Вот вам его суждение: “Если бы я читал так же много, как другие, то был бы так же невежественен, как и они”. Философ попался с перцем! Не понятен только соус, под которым он преподнес выражение: фарс, кокетство, парадокс? Ни то, ни другое, ни третье! Гоббса, по наблюдениям современников, сроду никто не видывал за “мертвым и порочным занятием”. Он предпочитал ему животворный разговор с образованными, сведущими и умными людьми. Чудак Гоббс, конечно, хватил лишку. Если уж кто и намерен ограничить кругозор, так должен следовать наставлению Артура Шопенгауэра, рекомендующего никогда не прикасаться… к дурным книгам, отнимающим время. Но как различить, под какими обложками прячутся полезные, а под какими вредные мысли?
Но дело-то в другом: разве можно поверить в то, что знаменитые извилины человечества, как рядовые мальчиши-плохиши, когда-то получали у доски пары, не посещали уроки, заставляли краснеть родителей?!. Некий преподаватель химии отмечал неахтительные способности Луи Пастера, а школьный учитель предлагал родителям Томаса Эдисона присмотреться к сыну, у которого мозги съехали набекрень, ибо не все в порядке с головой. Кроме того, известно, что за явные неуспехи в школе бабушка Исаака Ньютона ставила провинившегося внука в угол, а дедушка тугоумного Александра Гумбольдта драл ему уши. Эваристу Галуа дважды отказывали в поступлении в политехническую школу и затем выгнали из нормальной; Николай Жуковский хватал неуды по математике в начальных классах; Чарльз Дарвин позорил семью отсутствием хотя бы незначительной прилежности в университете; Жорж Сёра стоял в очереди за похвальбой в Школе изящных искусств, можно сказать, последним: при поступлении из восьмидесяти подающих надежды – он “толпился” шестьдесят седьмым, а через полгода – сорок седьмым… А Фенимор Купер оскандалился в манерах! В 14 лет в Йельском колледже он заложил пакет с порохом в замочную скважину и поджог. Вытурили. Домашний учитель рассказывал о нем: “Своенравен, абсолютно не терпел серьезных занятий, особенно отвлеченных наук, и необычайно любил читать романы и забавные истории”. Впоследствии отец выбил дурь непослушания отправкой Джеймса простым матросом в плавание в Европу. Годовая служба на “Стирлинге” пошла на пользу. Везет же кому-то. Ах, как об этом мечтал Шура Дюма. Он ни в какую не желал идти на поводу родственника, аббата Консея, предложивший финансовую поддержку семьи в том случае, если Александр отправится учиться в семинарию и выкинет пустое из головы! Куда там! Ухлопав деньги на гастрономические радости, парень подался гулять в лес…
И все-таки странно, неужели божественная незаурядность, как благородный металл, не защищена природой от коррозии?.. Нет! И примеров больше чем достаточно. Продолжим с пустяков: Микеланджело так и не овладел латынью, Эразм Роттердамский не выучил еврейский, Мишель Монтень не осилил греческий. Лев Толстой с языками навел полный порядок – поступил в Казанский университет на восточный факультет по разряду арабско-турецкой словесности – но в конце года не был допущен к экзаменам “по весьма редкому посещению лекций”. Николай Лесков, один из образованнейших людей своего времени, кстати, страстнейший книгочей, за пятилетнее обучение в орловской гимназии получил свидетельство всего лишь об окончании двух классов! Шарля Бодлера исключили из лицея; самозабвенная верность рисованию, истории и археологии отразилась на общих успехах в гимназии Яна Матейко – они были посредственные; неумеренное увлечение музыкой нанесло ущерб школьным предметам Шуберта – он был непоправим; со школьной скамьи Бетховену так и не поддались страшные секреты пунктуации немецкого языка и изуверские тайны арифметических действий – он, с грехом пополам окончив начальную школу, в среднюю так и не попал. Прорехи в образовании Людвигу пришлось штопать самостоятельно. Нелюбовь к системе умножения роднит Бетховена с Александром Дюма. Как ни тужился, писатель не овладел премудростью ни на бумаге, ни в уме. Обучившись красивому почерку, как князь Мышкин, он не сподобился складывать простые числа. Судите сами: кардинал Ришелье все-таки позволил надеть д’Артаньяну плащ мушкетера, а автор не прибавил 3 к 1 и не учел стратегическую деталь в названии романа?
Да, как скушен был бы мир, если бы среди оценок гениев, блистающих превосходной степенью, не попадались нелепые биографические отметки, украшающие их в порядке милых анекдотов. Невероятные истории гирляндами развешаны на новогодней елке или золотой пылью рассыпаны по скучному энциклопедическому тому… Вот уж воистину странен мир науки и в особенности те, кто оказал ей честь! Поэтому чего уж удивляться, что выдающийся Мендель, будущий основоположник учения о наследственности, при сдаче экзамена на сертификат преподавателя получил самые низкие оценки по геологии и биологии! Не по каким-нибудь захудалым гуманитарным наукам, а по тем самым, окучиванием которых ему еще предстояло заняться. Как ни удивительно, этот поразительный конфуз в истории науки является не единственным прецедентом, а лишь подтверждающим теорию относительности. Что и говорить, коли сам Альберт Эйнштейн, ее прародитель, при поступлении в политехникум Цюриха проявил недостаточные знания по историко-филологическому циклу, а экзамены по ботанике и французскому просто завалил. Конечно, будем снисходительны, биология – это хлеб, точнее, горох, Менделя, а не Эйнштейна. Ему для создания квантовой теории весь этот гербарий из навязчивых тычинок, цветоножек и пестиков… ни в какие ворота. Но слова, как говориться, из песни не выкинешь. Тем более что директор политехникума как мог успокоил парня: “Не переживайте, Джузеппе Верди тоже не сразу приняли в Миланскую консерваторию”. Нашел чем успокоить! Он бы еще вспомнил Ван Гога, до 27 лет не умевшего держать карандаш в руках, или его приятеля Поля Гогена, до 23 не интересовавшегося искусством, пока в Вирофлейской чаще его не увлекла Маргарита Ароза. Но, извиняюсь, первый художник к тому времени умер в безвестности, а второй еще восемь лет безуспешно бился за прижизненное признание; поэтому Альберту хватило и Верди…
Это была показательная история… Джузеппе, закончив гимназию в Буссето, собирался по настоянию отца вернуться в деревню Ле Ронколе и встать за прилавок семейного трактира, ибо средств на продолжение учебы в Парме не было. На помощь пришел маэстро Антонио Барецци, возлагавший на Джузеппе гораздо большие надежды, чем папаша с недалеким полетом воображения. “Деревня подождет”. Он выхлопотал в городской “кассе вспомоществования нуждающимся” всенародные 600 лир, прибавил к ним часть своих денег и повез девятнадцатилетнего парня в Милан, где располагалась всемирно известная консерватория… Из столицы Ломбардии Верди выперли после первого же прослушивания, состоявшегося 25 июня 1832 года. Профессор Анджелери, покосившийся в лорнет на технику игры деревенщины, заметил с нескрываемым раздражением: “С такой подготовкой идти в консерваторию! Вы человек редкостного самомнения. С вашими руками нужно пахать землю, а не извлекать благородные созвучия из нежнейшего в мире инструмента, именуемого фортепиано. Вы никогда не станете виртуозом, даже если положите на это всю свою жизнь!” Отец был прав! Торговля вином – это верный хлеб! И… Верди не вернулся домой. Он устроил Милану блокаду! С налета гениальный Ференц Лист пробовал взять Париж, но многоопытный Луиджи Керубини не принял двенадцатилетнего чудо-ребенка. Иностранец! Ференц пережил огорчения и поклялся: когда станет большим композитором, возьмется бесплатно учить тех, кто обратиться к нему за помощью… И сдержал слово. Спустя десять лет в Париж приехал другой иноземец – Жак Оффенбах. И Керубини сделал для него исключение. Возможно, он не решился оскандалиться во второй раз?
Невозможно привести все примеры, когда фраза о непрофессионализме, бесперспективности или просто бездарности не звучала как приговор и не ставила подрастающих гениев к стене отчаяния. Допустим, каково было молодому Веберу услышать такое: “Карл, ты, кажется можешь, стать кем угодно, но музыкантом не станешь никогда”. Правда, это с резким раздражением заявил не первостатейный композитор, а всего лишь сводный брат Фридолин. Но подобное признание тоже не подарок. Александр Даргомыжский за первые попытки сочинительства от известного петербургского музыканта-педагога Данилевского получал словесные оценки “весьма скверно”; закончившему консерваторию с серебряной медалью Петру Чайковскому неожиданно вручили письменный вердикт Кюи: “Консерваторский композитор г.Чайковский совсем слаб”. Но Петр, как и Джузеппе, не прятался от людей, а взялся писать первую симфонию.
В десять лет Тициан Вечелли услышал от уважаемого венецианского художника драматическое признание: “У тебя нет таланта!” Он пробовал собственный путь в искусстве, но был слишком мал, чтобы выбрать правильный, и неуверен в себе, чтобы достойно ответить мастеру; парижская знаменитость Бонна нашел рисунки восемнадцатилетнего Тулуз-Лотрека “просто ужасными”; Поль Сезанн ничем не мог возразить профессуре, после проваленных экзаменов захлопнувшей перед ним двери парижской Школы изящных искусств; в петербургскую Академию не выдержал конкурса Василий Суриков, — не справился с гипсовой моделью на стенде. Ослепительная русская актриса, прославившаяся в водевилях, Варя Асенкова, прожившая необычайно короткую жизнь в четверть века, в тринадцатилетнем возрасте была выставлена за порог театрального училища директором императорских театров князем Гагариным; в том же возрасте Маша Ермолова, впервые вышедшая на сцену, провалила дебют, ибо не могла ни звонко петь, ни бойко танцевать; да и Вера Холодная не сумела крохотной ролью кормилицы в фильме “Анна Каренина” убедить режиссера Гардина в своей перспективности. Он выплатил ей трешник за съемочный день и резюмировал: “Из нее ничего не выйдет”…
К финишной ленте истории дошли только те, кто трудом, настойчивостью и уверенностью сумели перебороть бесчувственные напутствия, ошибочные рекомендации и слепое равнодушие опытных наставников. Скороспелые выводы утопили всех малодушных, сговорчивых, неуверенных. И вместо небосклона их имена усыпали тину забвения, не сверкнув, не воссияв, не восславив… Нужно бы дырявить свинцом, сворачивать головы или на худой конец морить голодом берущихся мерить способности молодых на собственный аршин! Не судить по себе!.. Спрашивается, что устроить “фанту”, обронившему смертельно опасный совет: “Автору надлежит заниматься чем угодно, но только не литературой”? Это заявил молодому человеку, живущему в Париже впроголодь, мсье Франсуа Андрие — адвокат, профессор Политехнической школы, член французской академии, политик и драматург. Автором был Оноре де Бальзак. Хорошо, что двадцатилетний Оноре, уже отказавшийся от юридической практики и потому перессорившийся с родителями, а теперь получивший и по творческим зубам, не внял поспешным уверениям. Он, не усомнившись в собственном предназначении ни на миг, сделал правильный вывод: трагедия – удел Шекспира, а его будущее – в другом! Оступился, — с кем не бывает!.. Мопассану было проще: Флобер хоть и устраивал ему взбучки, далеко от себя не отпускал. “Не знаю, есть ли у вас талант, — заявил Гюстав и успокаивающе добавил, — работайте”. Каждому бы Мопассану по Флоберу… Но не дай бог, въедливой поэтессы Зинаиды Гиппиус! Причитав первую юношескую книжку Владимира Набокова, немилосердная заноза запустила ядовитые когти не в автора, а в его отца: “Пожалуйста, передайте вашему сыну, что он никогда писателем не будет”. Далее Набоков говорил, что “своего пророчества она потом лет тридцать не могла мне простить”. Но все же смилостивилась. Много лет спустя, уже в эмиграции, Зинаида была вынуждена признать некоторые способности Набокова. Но не больше…