Сегодня, 14 сентября 2002 г., суббота, выпала возможность, и я решил набросать некоторые заметки о днях, проведенных в заключении. Хотя бы в общих чертах, не претендуя на подробности либо художественность описания (для этого, думаю, возможность будет в будущем). Сейчас же ставлю себе задачу запечатлеть происходящее, чтобы не забылось со временем.
Значительно уменьшилось количество людей, которые видели меня каждый день, сменился быт, уклад жизни. Причем изменения настолько кардинальные, что как бы открылась другая жизнь. Так вот эту другую жизнь, свое поведение и ощущения, отношения с другими людьми и с другим социумом, вообще общественные отношения в такой среде (можно назвать экстремальной) и хотелось бы излагать в своих записках. Можно бы еще порассуждать на тему, почему так нужно, но, думаю, в процессе изложения буду возвращаться к этому. Сейчас же начинаю свои заметки.
Итак, 2 августа 2002 года, день приговора. Приговор и срок были известны заранее. Скорее, это был день официального объявления приговора. Будет неправдой, наверное, если скажу, что была маленькая надежда (умирает последней) на порядочность и честолюбие судьи. Математически это измерялось одним-двумя процентами вероятности.
Но, в целом, настрой был на нелегкую долю, выпавшую по жизни. Поэтому, днем раньше, т.е. 1 августа, когда был первый и единственный свободный день в процессе судебной гонки и неимоверного напряжения, я начал готовиться к тюрьме. Попросил Карлыгаш положить в сумку то, что, на наш взгляд, будет необходимым там. Получилась не одна и не две, а плюс еще целый чемодан вещей. Там и белье, полотенца, бритвенные приборы, теплые вещи, спортивные принадлежности и т.д. Вплоть до туалетной бумаги. Отдельное место занимали книги, учебники английского языка, тома уголовного дела. Оказалось слишком много всего. Наблюдавший за этими сборами приставленный надзиратель Рамазан даже высказал недовольство: дескать, нехорошая примета так много собирать – все обойдется благополучно. Пришлось переупаковать. Кроме того, написав несколько писем своим коллегам, я попросил полицейских организовать мне баню (не был более 4-х месяцев). Приехал зам.начальника УВД Мамбетов Абай Камалович. Надо отдать должное, при всей напряженности в наших отношениях и при огромном давлении на всех работников УВД “сверху” баню мне организовали без лишних слов. Не знаю, что им двигало, какие чувства он испытывал, зачем ему нужны были лишние головные боли (вполне мог отказать – было бы естественно в череде того беспредела, который творили силовики в эти дни), но просьбу мою удовлетворили и вывезли в баню, которая оказалась очень даже приличной сауной. По тому, как ее маскировали в подвале одной из авторемонтных мастерских, я понял, что это объект, так называемого, оперативного порядка. Для мытья “негласного” состава – так обычно они стоят на учете. Как бы там ни было, но баня казалась шикарной, пар был что надо. Рядом был сын Берик. Мы с ним парились, мылись, беседовали. Причем я впервые увидел в нем нотки заботы обо мне. Это проявилось в его бережных, щадящих хлопках веником, словно он парил нежную кожу пятилетнего ребенка. Никогда прежде я не замечал такого. Обычно мы с ним парились крепко, почти до изнеможения. Вообще, надо отметить, с самого рождения Берика, я старался придерживаться строгих правил в воспитании сына, в направлении требовательности, самостоятельности, мужественности, с оттенком аскетизма. Это дало свои плоды – ни разу не слышал, чтобы он хныкал из-за трудностей или жаловался на кого-то. Сейчас же я был удивлен и тронут его поведением. “Папа, ты же после болезни, тебе нельзя давать нагрузку”, — объяснил он. “Повзрослел”, — подумалось мне. Тему его взросления и самостоятельности мы продолжили, когда вернулись к месту моего домашнего ареста. Дело в том, что Берик неоднократно высказывал свое неудовольствие излишней опекой его, особенно в эти каникулы, когда ему запрещено было куда-либо ходить одному, без взрослых. Он говорил мне, что ему уже семнадцать, что он взрослый. Я же обрисовал ситуацию, к каким последствиям может привести его стремление быть предоставленным самому себе. Я объяснил ему, что одно из самых (уязвимых) моих мест, как политика, — это дети. Поскольку, в условиях нашей действительности, ничего не стоит спецслужбам подбросить ему наркотики либо сотворить другую провокацию, чтобы привлечь его к уголовной ответственности. Это был бы нож в сердце мне. Поэтому я просил его понять правильно, принять эту ситуацию как вынужденную. А вот, когда исполнится тебе восемнадцать лет, будешь ты юридически взрослым, и я сниму с себя ответственность за тебя. “Ну, потом еще найдутся причины, и эта опека будет бесконечной”, — недовольно, но миролюбиво проворчал мой сын. Тем не менее, он согласился с такой постановкой вопроса. И, впоследствии, мать подтвердила его дисциплинированность вплоть до его благополучного отъезда на учебу. В тот раз наше общение с ним носило вроде бы обычный характер, но меня не покидало ощущение того, что я говорю с ним в последний раз перед долгой разлукой. Что, быть может, при следующей нашей встрече Берик будет уже другим, полностью самостоятельным и взрослым человеком. Тогда я подумал о понятии отцовский долг и понял, что я его выполнил. Мы с Карлыгаш смогли воспитать сына, дать ему образование и необходимые навыки по жизни, его не испортили ни деньги, ни улица, общество получило от нас полноценную личность. Все остальное в его руках, зависит от того, как он сам сумеет реализовать свой потенциал, свои способности, достичь чего — то в жизни. Теперь нам не следует его поучать и “тащить”. Это будет ему только во вред.
Наутро я проснулся поздно, заправил постель, занялся зарядкой. Ходьбой во дворе (70 шагов туда – обратно). После всего тщательно побрился, облился водой, оделся и позавтракал слегка.
Затем потянулось время ожидания приговора. Заседание было назначено на 2 часа дня. Время никак не шло. Преодолевая скверное настроение, заставил себя почитать книгу. То был роман “Доктор Жеваго”, как раз момент гражданской войны на Урале. Разруха, голод, строительство нового государства с новыми порядками. Антипов, он же Расстрельников, красный командир, теперь и его преследуют свои же. Он вынужден скрываться и встречается с Жеваго. Финал известен – проговорив всю ночь с доктором, под утро он выходит во двор заброшенной усадьбы и застреливается. Тоскливо. Я отложил книгу, встал, пошел к караульным (которых почему-то называли моей охраной). Вижу – им тоже не по себе. Все прекрасно понимают, видят всю несправедливость по отношению ко мне. Наши отношения за эти 4 месяца так и сложились, человеческие, я бы назвал. Они зарабатывали себе на хлеб, были на службе, вынуждены были участвовать во всем этом. Но по виду и их отношению ко мне можно было понять, что их симпатии на моей стороне. Они сочувствовали по мере возможности, старались помогать облегчить мое положение. Так и сейчас, когда я зашел к ним в комнату, ребята встали, уступили место за столом, начали предлагать покушать с ними. Что- то еще говорили. В основном ободряющее, успокаивающее. Но нет, не проходит тоска. Вернулся к себе, стал писать письма. Помню, первое — Евгению Жовтису, второе — Нурболату Масанову. Пришла идея глотнуть немного коньяку. Стало полегче. По крайней мере, напряжение уменьшилось. Дописал письма, встал. Смотрю, уже время одеваться по-парадному. Глотнул еще коньяку. Успокоился. Когда выезжали, вначале присел перед дорогой на кровати, затем на улице вздохнул полной грудью. Воздух был изумительный, как раз после ливня. Посмотрел в последний раз вокруг, на дом и на небо, зашел в “уазик”. Ребята были вежливы и предупредительны, пока ехали до суда, кто-то из них открыл занавеску окна – чтобы я мог посмотреть на набережную. Другой поинтересовался, не слишком ли дует из форточки. Возле здания уже знакомая картина, но людей гораздо больше. Все машут, скандируют.
В зале тоже много, больше обычного, людей, в основном поддерживающие, соратники, друзья, родственники. Всех их, накануне в своем последнем слове я поблагодарил за поддержку и терпение. Глазами нашел Берика, но долго смотреть не смог, к горлу подкатил комок. Карлыгаш рядом, сзади. Старался не пересекаться с ней взглядами. Не хотел расстраивать. Понимал, что ей сейчас тяжелее всех. Даже чем мне. Была какая-то заминка, а на улице все скандировали. Инстинктивно потянулся к окну, все расступились, в том числе и конвой. В окно увидел плакаты, транспаранты в свою поддержку. С улицы меня тоже заметили, я им помахал. Это вызвало много эмоций. Кто-то в зале начал петь “Марсельезу” на казахском языке. Вновь я был внутренне сильно возбужден. Хотелось вырваться и полететь, быть свободным.
Объявление приговора длилось очень долго. Два с половиной часа. Все обязаны были слушать стоя. Я подумал, неправильно, что заставляют людей стоять. Никакого смысла, ни юридического, ни идеологического в этом нет. Наоборот, стоя, человек не только и не столько воспринимает информацию, сколько злится еще больше, ожесточается на так называемую Фемиду. И в голове только чувство величайшей несправедливости. В моем случае тем более.
Чтение закончилось. Послышались возгласы. Крики недовольства решением судьи перемежались с ободряющими голосами в мою поддержку. Среди них я отчетливо услышал знакомый с юношества голос – Карлыгаш. Она восклицала: “Молодец, Галымжан”. Так она поддерживала нашу команду в школе, и мне хотелось играть лучше и отличиться. Этот материнский голос поддерживал и ободрял Ележана, когда он начал делать первые шаги. И сейчас он дал мне огромный заряд энергии и сил. Я ощутил себя всесильным, могущим преодолеть все эти передряги и неприятности. Я был готов ко всем испытаниям.
Выходя из суда, обратил внимание на огромное количество оцепления и охраны. Машина была другой, микроавтобус – иномарка, с плотно зашторенными окнами. Не было привычного “УАЗ-452”. Очевидно с целью маскировки, чтобы стоящие люди не догадались. Везли в СИЗО. Ехали молча, никто не проронил ни слова. Я думал о том, что по злой иронии судьбы сейчас я еду по дороге в СИЗО, по которой я ехал два года назад и посещал СИЗО в качестве руководителя области с цель проверки условий содержания заключенных и хода строительных работ и ремонта изолятора. Тогда начальник УВД мне бодро рапортовал о том, что СИЗО строится по польскому проекту, что Лех Валенса, на себе испытавший все “прелести”, первым делом после своего избрания президентом Польши выделил 20 миллионов долларов на ремонт тюрем. И вот теперь я, в статусе “осужденного”, подъезжаю к тюрьме. Выходим, идем в подвал. Ребята несут мои вещи. Сами все поняли, не позволили мне даже побеспокоиться. Расстались с ними внизу, по-теплому обнялись, я им пожелал всяческих успехов. Вижу, они потупили глаза, готовы расчувствоваться. Не стал их задерживать.
Процедура заполнения документов много времени не заняла. Я вспомнил 1980 год, когда поступал в институт, тоже заполнял такие формы. И тоже тогда моя жизнь круто менялась. Точнее, уклад жизни. В 80-ом мне, деревенскому пареньку, привыкшему к семейному очагу, предстояло в течение шести лет самостоятельно жить, знакомиться с новыми людьми, самому устраивать свой быт, самому стирать и готовить, еще много чего самому делать, чего не приходилось делать в семье. Я снял костюм, было очень душно. Офицер, который представился зам. начальника СИЗО Муслимовым Калыбеком, деликатно попросил снять галстук и ремень и сдать все в “каптерку”. Из-за моего похудания брюки на мне не держались без ремня, поэтому пришлось их поддерживать. В таком состоянии, в одной руке костюм, другой, поддерживая штаны, мы вместе стали перемещаться из одного помещения в другое для выполнения всех положенных процедур. Вначале сделали фотографию с помощью старого “Зенита”. При этом в специальную рамочку набрали мою фамилию и инициалы, дали все это в руки и подвели к белой простыне и попросили не шевелиться. При съемке постарался улыбнуться, все-таки история пишется. Затем наступила очередь отпечатков. Все пальцы, вначале по одному, потом по пять левой и правой руки, в пяти экземплярах, одним словом, изрядно руки вымарал черной типографской краской. А был в ослепительно белой рубашке с короткими рукавами (специально надел в тот день). Попросил мыла, дали хозяйственное. Долго стоял и отмывал и думал. На память опять пришла ситуация двухлетней давности, когда я объезжал все силовые структуры. В тот раз был архив спецслужб на всех преступников. Я выборочно взял несколько картотек. Какие-то фамилии, анкетные данные, отпечатки пальцев. Когда я попросил что-то необычное, мне принесли карточку Солженицына. Известно, что он сидел в Экибастузе, и данные на него теперь хранились в областном центе. Все время, пока мыл руки, сопровождавшие терпеливо ждали меня. Вообще весь персонал тюрьмы был вежлив и корректен (насколько позволяла их профессия) в обращении ко мне. Я же, в свою очередь, вел себя с ними покровительственно, как аким, но тоже вежливо, говорил, “спасибо”, “пожалуйста”, “будьте добры”, что, наверное, не свойственно такому учреждению. Причем такой тон я взял интуитивно, понимая, что именно этого ждут от меня. Поэтому все старались помочь мне облегчить ситуацию, в которой я оказался. Но, конечно, с оглядкой, с боязнью, втихаря. Чувствовалось, да и сами они не скрывали, что на них оказывается огромное давление при взаимоотношениях со мной.
Наконец, после окончания всех процедур, перешли в корпус, где находилась камера предназначенная мне. Как потом выяснилось, ее специально готовили для меня, за три дня туда поселили моих сокамерников, которым постовой под большим секретом сразу объявил, кого собираются сажать в эту камеру. Камера № 7.1. Но прежде чем туда зайти, сопровождавшие меня офицеры завели в небольшую комнату, где попросили показать содержимое моей сумки и “дипломата”. Обыскивать или “шмонать” не стали. При мне также были плэйер с наушниками, электронная записная книжка, ничего не сказали, все разрешили. Даже спортивный жгут с эспандером. По всей видимости, им также надлежало ознакомить меня с порядком в тюрьме и некоторыми правилами. Но они этого не сделали. Как оказалось потом, это было ошибкой, стоившей мне неприятностей. Двери в камеру открыл сержант – контролер. Трое заключенных в камере стояли посередине, руки за спиной. Дверь за мной захлопнулась со страшным ударом. Затем лязг железных засовов и цепей. Я обернулся, то были двойные железные двери. Внутренняя дверь представляла собой решетку из толстой арматуры, наружная — сплошная стальная с глазком и “кормушкой” — откидывающееся окошко размером с ученическую тетрадь. Затем я посмотрел за реакцией моих сокамерников. По-прежнему я был в белой рубашке, в руках черный костюм. В таком виде я больше походил на начальника, решившего немного прогуляться без галстука. Я первым протянул руку и представился: “Жакиянов”. Очевидно, это произвело такое же впечатление, как если бы какая-то телезнаменитость сходит с экрана и просто начинает здороваться. Они начали трясти мою руку, представляться и наперебой говорить, что знают меня. Кто-то поднял мои вещи у дверей и понес к моим нарам, которые, видать, еще заранее были предусмотрены у окна. Я прошел туда, сел и огляделся. Камера была размером около 15 кв.м, потолки высокие, даже очень. Четыре “шконки” (так называются нары, впрочем, так же они именовались и на Черноморском флоте, где мне пришлось пожить в матросском кубрике во время студенческой практики) расположены по четырем углам, железный стол с железной лавкой прямо возле моей шконки. Окно достаточно большое, расположено высоко у потолка, имеет тройную решетчатую систему из толстых прутков, причем внутренняя решетка выступает глубоко в камеру. Даже при большом желании и невероятных акробатических способностях невозможно изловчиться так, чтобы увидеть происходящее на улице. Только кусочек неба, без попадания прямых солнечных лучей. Именно этой оконной системой хвастался потом в разговоре со мной майор Муслимов. Он говорил, что когда построили этот корпус, к ним звонили аж из Москвы из Лефортовской тюрьмы, просили дать схемы. Я спросил его, где душевые кабины в камерах, которые демонстрировали раньше мне во время стройки. Он сказал, что они есть не во всех камерах, только женских. У нас же был небольшой санузел, огороженный в углу двумя стенками без потолка. Там имеется унитаз и маленькая раковина с холодной и горячей водой. Дальнейшее мое изучение показало, что пол был деревянным, а стены наспех побелены. Высоко прямо у потолка одна лампочка. Из предметов мебели были небольшой деревянный шкафчик под окном для посуды и вешалка у дверей, также два внушительных цинковых ящика под нарами для вещей. Называли их “кешами”. Вообще с названиями предметов я разобрался сразу. Мусорку в туалете называют “акенкой”, а сам санузел “китайкой”. Еще я заметил много отверстий в полу под нарами. “Мыши”, — подумал я. Раньше и крыс было много, объяснили мне потом. Некоторые из этих тварей ручные, их приучают сами зеки для развлечений, а иногда используют и как почтальонов между “хатами” (камерами). Осмотревшись, я переоделся в спортивный костюм. Затем предложил сокамерникам еще раз познакомиться. Первым спросил полностью имя-отчество у худоватого, коротко остриженного мужчины лет пятидесяти. “Горбачев Леонид Владимирович”, — отвечал он. “Всех вождей собрали вы в своем имени”, — сказал я. “Да, когда я работал на тракторном, ко мне прибегал парторг и интересовался, какое я имею отношение к Горбачеву”, — не без оттенка гордости сообщил “Леха”. Вторым был “Волоха” — Прокопенко Владимир Николаевич, где-то моего возраста, с небольшими аккуратными усами, таки же аккуратными темными волосами, худощавый, с карими глазами и золотыми фиксами, которые при малейшей улыбке раскрываются, создавая впечатление тихого оскала. “Наверное, это и есть подсадной”, — подумал я, протягивая ему руку. Третий молодой парень, казах, плотный с черными волосами не только на голове, но и все руки, вплоть до пальцев покрыты, можно сказать, шерстью, голову держит прямо, даже несколько откинуто назад. А, возможно, такое впечатление создалось из-за питекантропной формы черепа, который вытянут как в сторону лба, так и в сторону затылка. Звали его “Беком”. Хотя его имя Нуржан Бейсенбеков. Познакомившись, сразу приступили к расспросам, кто откуда и за что сидит. Причем все они охотно рассказывали о своем, кроме “Волохи”. Тот лишь пояснял несвязную речь этих двух. Речь их действительно была несвязной, начинали свой рассказ с середины, или даже с конца, полагая, что собеседнику все про них известно. Такая форма изложения обычно характерна либо для иррациональных людей, либо для необразованных и не имеющих соответствующих навыков общения. Скорее последнее, отметил я для себя, так как логическая аргументация обоих была достаточной, а в элементарных математических подсчетах (когда речь шла о “бабках”) оба были сильны. Как оказалось, “Леху” в тюрьму упрятала его собственная жена. Это был второй брак, который распался после десяти лет совместной жизни. Из его описания ее качеств можно было предположить, что это законченная стерва, желающая из чувства мести ему досадить, беспощадная к мужчине, который не то что семью, себя не в состоянии прокормить. Требовала она от него выплаты алиментов. Он же объяснял, что помогал ей в меру своих возможностей, постоянной работы не имеет. Так, от случая к случаю, заносил ей то одну, то другую сумму в 2-3 тысячи тенге. На его беду это нигде не фиксировалось. Теперь по суду она истребует 96 тыс. тенге, деньги, огромные для него. Либо ему грозит 2 года заключения. На что он согласен, хотя выбирать ему не приходится. Немного таких случаев в судебной практике Казахстана. Практически единицы. Зато очень много случаев, подобных Нуржану, – ст. 175 УК. Кража не ахти какая, но таких половина тюрьмы. По его словам, занимался мелким “металлическим” бизнесом. Раньше еще баловался цветметом, теперь же решил не рисковать и перешел на черный металлолом. Скупал по дешевке груженные ломом грузовики, перевозил на “Вторчермет” и там сдавал по соответствующей цене. На мой вопрос, сколько имел доходов, отвечал, когда – как. Лучше летом. Доходит до 30-40 тыс. тенге. А зимой — практически на нуле. Этим бизнесом промышлял уже несколько лет. Излазил все свалки, изъездил все населенные пункты. Знает в своем деле все. Где что лежит, сколько весит. Мечтал поехать в Восточный Казахстан заниматься металлом, но не суждено. Попался на попытке погрузить в машину остатки старого зернотока в селе Красноармейка еще в октябре прошлого года. Тогда вроде дело замяли, отдал следователю 200 долларов. Но, неожиданно в июле нынешнего года, его снова вспомнили, начали крутить, заключили под стражу. Прежнего “следока” нету, доят другие. Есть адвокат, чеченец. Он сразу обозначил сумму “развода” с судом — 1000 долларов. Иначе грозит 5 лет заключения. Такие деньги для него неподъемны. “Даже если найду, займу, все равно придется отдавать. Опять поймаюсь”, — рассуждает он. Дома жена без работы, трое детей. “Что будет с ними, если меня упрячут в тюрьму”, — думает он, с другой стороны. С его слов сложилось впечатление, что адвокат не занимается юридическими деталями дела. Хотя доказательная база следствия, как всегда, слабая, свидетелей нет. “Если пойду в отказ, буду на суде все отрицать, они никогда не докажут”, — сказал он, и тут же добавил: “Но ведь все они и судья сговорились”. Поэтому сейчас Нуржан находится в раздумье. Сидит уже два месяца. Время от времени вывозят в суд, но не судят под разными предлогами. Вымогают.
Тема вымогательства следователей, прокуроров, судей является центровой в рассуждениях всех моих сокамерников. Все случаи, когда кто-то откупается, не являются большим секретом. Только и слышно: “Ваську за пару штук баксов “нагнали” (отпустили), или: “Ваху прямо из суда за 35 штук “нагнали” условно на семь лет (за убийство, чеченец)”. В то же время масса людей получает большие, далеко не адекватные сроки за незначительные правонарушения. Потому, что они не смогли найти требуемую сумму. Все поставлено на конвейер. Главное качество адвоката — быть посредником. Про юриспруденцию мало кто вспоминает, только арифметика. Некоторое недоумение, даже удивление у моих сокамерников вызвал факт моего осуждения. Дескать, человек, вроде при “бабках”, как он может сесть? Затем, после объяснения политической составляющей, стали понимать. Но, думаю, у них в голове отложилось, что политика — слишком большие деньги.
Также тысячу долларов запросили у Волохи. И он, вроде, даже заплатил. Сейчас ждет суда. Его случай тоже ст. 175. Кража коровы. Со двора одной хозяйки отогнали они втроем. Ночью прошли от села Зангар до города. Днем решили отсидеться в посадках. И тут по следу пришли менты. Дело было в конце мая. По ходу следствия его избивали, заставили взять на себя еще одну кражу в другом селе. Двое сыновей, старший учится на платном стоматологическом отделении колледжа. Ежемесячно нужно выплачивать по пять тысяч. Вот хотел, говорит, сыну за учебу заплатить. А так сам работает в автомастерской, ремонтирует двигатели. Жена имеет временную работу на каком-то малом предприятии. Время от времени, когда оно работает, получает там 7-8 тысяч. Есть мать, которая за него сейчас хлопочет. Находится на пенсии в 5-6 тысяч. Всю жизнь проработала на тракторном заводе, была бригадиром.
И Волоха и Леха, проработав на тракторном, после банкротства ушли оттуда. Задаются риторическим вопросом: “Если бы тракторный работал, разве мы сидели бы здесь? Государство само вынудило нас на совершение преступления. Мы хотим работать. Мы готовы отработать, если нам дадут работу. Зачем обязательно нас сажать в тюрьму? Сделали бы нам лучше штраф. А сейчас государство понесет большие расходы, заключая нас под стражу”. И так далее. Рассуждения такого рода проходят красной нитью у всех троих. Все считают, что государство в первую очередь повинно в их преступлениях, лишив их возможности работать, чтобы содержать семью.
Так за разговором не заметили, как уже ночь наступила. Около 11 решили покушать. Так как со мной ничего из еды не было, они хлебосольно поделились со мной. Ну, впрочем все меню свелось к хлебу, салу и чаю. Но и это показалось шикарным. Затем легли. “Шконка” оказалась непривычно узкой и короткой для моего тела. К тому же матрац был больно жиденьким. Сна, в общем, не получилось. Долго лежали, разговаривали. О жизни. И так до глубокой ночи. Непривычным было и то, что всю ночь между камерами шло “общение”. Кричали друг другу в вытяжную систему и в окно. Лежал в полудреме вплоть до утра.
Движения по тюрьме начались в 5ч. 30 мин. В 6 часов открылась “кормушка”, дали хлеба, немного сахара. Я встал, прошелся по камере, еще раз огляделся. То ли от яркого дневного света, пробивавшегося сквозь частокол решеток, то ли оттого, что день приговора и соответствующие ощущения уже стали историей, но чувствовал я в то утро себя успокоенным и даже в определенной степени счастливым человеком. Я начал делать физзарядку, элементарные упражнения с приседанием и отжиманием от пола. Мои сокамерники все еще спали. Вообще впоследствии я заметил, что сон для заключенных является достаточно важным элементом бытия, даже более важным, чем еда. Поскольку, если человек спит, его не принято будить на обед или чай. Спят не только ночью. Спят до 15-16 часов в сутки. Я подумал, сон помогает уйти человеку от действительности, пожить в другом мире, поэтому зэки его любят и чтут. Прозанимавшись, я стал думать, как бы ополоснуться. Это оказалось серьезной проблемой, поэтому пришлось отложить эту процедуру. В 8 часов двери в камеру стали шумно открываться, то была утренняя проверка. Зашел младший офицер с тремя сержантами. По правилам заключенные должны встать, руки за спину, дежурный по камере докладывает о наличии заключенных. Для себя я решил строго придерживаться правил, выполнять все требования администрации, независимо от того, что считал свое осуждение незаконным, а мой статус позволял мне иметь особое положение. В дальнейшем жизнь показала правильность такой линии поведения. В противном случае меня ждали неприятности. Уважение же даже к маленькому чину, рядовому сержанту, которого в обычной жизни и не заметил бы, вызывает чувство благодарности и взаимного уважения. Через некоторое время после их ухода меня вызвали, не объясняя причины и куда. Я слегка встревожился, теряясь в догадках, кто бы это мог быть в субботний нерабочий день. Оказалось, зам. по режиму Муслимов в соседнем помещении решил поговорить со мной. Беседуя с ним, видя его искреннее желание в чем-то помочь мне, я в ответ высказал просьбу дать возможность побольше быть на воздухе и пользоваться душем. Он сказал: “Без проблем”. В остальном я не стал ничего просить. Он же, проявляя расположенность, произнес: “Хотя Ваша камера не коммерческая, но вы можете иметь холодильник и телевизор”. Дальше разговор продолжился на тему общего обустройства тюрьмы. Не без гордости он сообщил, что СИЗО считается одним из лучших в республике, что за основу при строительстве взят польский проект, что этим проектом, точнее, по конструкции окон в камере звонили аж из Москвы, интересовались сотрудники Лефортовской тюрьмы. При этом он непрерывно курил, гася остатки сигареты в увесистой металлической пепельнице, которая настолько была переполнена окурками и пеплом, что гаревый запах вперемешку с дымом сигареты стоял плотной стеной. Я чувствовал, как моя одежда, волосы и тело, словно губка, впитывают в себя всю эту гарь, а легкие, словно жабры рыбы, судорожно требуют порции кислорода. Беседа становилась невыносимой, но, видя неподдельный интерес собеседника, я решил потерпеть. Наконец, в дверь постучал и вошел какой-то прапорщик, доложивший, что холодильник и телевизор занесли в камеру. Я был удивлен исполнительностью, но принял как должное, коротко поблагодарил. Тут он вызвал еще одного, вернее, одну, прапорщицу и представил ее мне как завхоза всей тюрьмы: “Можете звать ее тетя Райхан, все заключенные любят ее”. Про себя я подумал, что это, наверное, главный человек, решающий все бытовые вопросы.
Войдя в камеру, я обнаружил некоторое оживление – ребята, подключив холодильник, занимались установкой телевизора и выводом медной изолированной проволоки за решетку окна в качестве антенны. Я стал помогать им, в основном в форме совета. Наконец, мы смогли поймать каналы и с радостью дикарей стали жадно смотреть программы, которые в обычной ситуации вряд ли бы взяли мое внимание.
Ближе к 11 часам опять раздался лязг замков и в приоткрытую дверь надзиратель в форме сержанта крикнул: “На прогулку!” Мои сокамерники резво вскочили, привычным движением “руки за спину” стали выходить. Я же остался и стал переодеваться в спортивные шорты, обул кроссовки, лишь затем двинулся к выходу. Сержант не проронил ни слова, но в глазах его читалось недоумение и смятение. Увидел в коридоре череду заключенных из других камер, которые сидели на корточках, руки за затылок, лицом к стене. Я понял, какие чувства испытывал сержант, когда увидел человека, спокойно воспринявшего его команду, достойно выходящего из камеры. С другой стороны, этого же человека он видел по телевизору в течение 4-х лет как руководителя области. Со смешанными чувствами, несмело, повел он нас на прогулку. По дороге, так же несмело, он попытался наладить дисциплину, обратившись ко мне: “Слышишь, давай руки за спину, здесь так положено!” На что я спокойно отреагировал, попросив его обращаться ко мне на “Вы”. После чего он извинился и оставил свои попытки призвать меня к порядку. Вообще в первые дни я заметил, что отсутствовал какой-либо инструктаж для младшего персонала СИЗО в части взаимоотношений со мной. Это приводило к различным ситуациям, порой курьезным, но все обошлось без единого конфликта с ними. Офицеры же, как люди образованные, вели себя вежливо и почтительно, что потом непременно заметили сержанты, и соответственно выстроили свои отношения со мной.